Шрифт:
– Ну и как мы прибудем в город? – спросила Астонция, с тревогой рассматривая стаю ворон, пролетавшую за окном кареты. – Как нормальные люди, с главного входа или же эпично свалимся им на голову, выкинув какой-нибудь трюк?
– Делай, как хочешь! – возведя глаза к небу – а точнее к крыше экипажа – пожал плечами мистер Шварцзиле.
– Я в любом случае сделаю, как захочу, вне зависимости от твоего мнения, но мне вс"e же интересно его узнать!
– Давай хотя бы на этот раз по-приличному, майн либер!
– О Великая Тэрке, ты скучнеешь на глазах, Арчи! – вздохнула Астонция. – Смотри, как бы я от тебя не избавилась,
Шварцзиле изобразил кривую улыбку на сероватом лице и отвернулся к окну. А чего же ещ"e можно было ждать от этой несносной девчонки?
Все в Локшере только и говорили, что о новом члене их славного сообщества – мистере Шварцзиле. Примечательно, что, хотя, в сущности, никто ничего о нём не знал, рассказывали очень и очень многое.
Был он то ли немцем по рождению, то ли просто немецкого происхождения, а сам исторической родины и в глаза не видел. Рассказывали: он страшный мот и способен проиграть в одну ночь целое состояние. Другие же утверждали: Шварцзиле одной ногой стоит на пороге работного дома и именно поэтому переехал в провинцию. Странным было также то обстоятельство, что загадочный иностранец, проигнорировав сдающиеся в аренду дома, выкупил полуразвалившуюся готическую часовню, в которой, по слухам, некогда совершила самоубийство графиня, чьей фамилии никто уже и не помнил.
Вызывала вопросы и спутница мистера Шварцзиле, привезшая с собой – опять же по слухам – пять больших сундуков, набитых исключительно куклами. Никто точно не знал, кем же приходилась джентльмену юная мисс Дульсемори: то ли племянницей, то ли сиротой-воспитанницей, то ли внебрачной дочерью. Высказывались разного рода предположения.
Боюсь, я вынуждена разочаровать и жителей славного города Локшера, и славных читателей сей истории: в мистере Шварцзиле, по крайней мере, при поверхностном знакомстве, не обнаруживалось ни грамма загадки. Людей, как он, свет проглатывал, пережёвывал, а иногда и выплёвывал, сотнями за сезон. Но, повторюсь, такое впечатление складывалось лишь при поверхностном знакомстве. А до более близких отношений с Арчибальдом Шварцзиле нам ещ"e ой как далеко!
Единственная важная и бросающаяся в глаза его особенность – шестой палец на левой руке, поселивший суеверный страх в акушерке, принимавшей роды у мадам Шварцзиле (если, конечно, мать шестипалого джентльмена могла когда-нибудь позволить себе оплатить услуги акушерки), которая назвала данный дефект «меткой дьявола» и оклеймила мальчика богопроклятым созданием.
С другой стороны, судьба, да и сам мистер Шварцзиле, позаботились о том, чтобы кличка «одиннадцатый палец» не прилипла к нашему герою. Мизинец правой руки, в свою очередь, был навсегда утерян в дебрях т"eмной биографии Арчибальда Ганориуса Шварцзиле. Таким образом при нём осталось стандартное количество пальцев. Тем не менее ладони производили жуткое впечатление на окружающих: казалось, мизинец, обладая неу"eмной энергией и нелюбовью к долгому нахождению на одном и том же месте, решил взбунтоваться и присоединиться к обитателям второй руки.
Впрочем, довольно о пальцах Шварцзиле.
На долгом жизненном пути отца Моррисона встречалось множество туманных утр и тяжёлых исповедей, но лишь одна девочка,
– Грешна, ой, грешна, – лепетала по-детски уродливая старуха, сверкая чёрными дырами вместо зубов. – Грешна, ой, грешна! Столько женщин на сво"eм веку сгубила, столько душ невинных! Тысячи!
Старая сводница, увы, ничуть не врала. Грехам е"e не было счёту, оставалось только поражаться, как слабая память умудрялась хранить в себе столько бесстыдных фактов. Но очень скоро священнику надоело поражаться, и он совсем перестал вслушиваться в строки мрачного перечня, а лишь монотонно покачивал головой, пребывая в том пограничном состоянии между сном и явью, когда в голову приходят самые странные фантазии и образы.
Так ему примерещилась его кузина, прекрасная Лизелла Смаугер, хладнокровно убивающая какого-то черноволосого ребёнка. Видение исчезло быстрее, чем Моррисон смог обдумать или запомнить его, а сам служитель Божий очнулся от дрёмы и немедленно устыдился. Старуха ещ"e не прекратила откровенничать и как раз нашёптывала одну очень интересную для священника вещь, которую он внимательно выслушал, запомнил и обдумал по пути домой.
Наконец смерть сжалилась и над умирающей, и над исповедующим, отпустив отца Моррисона восвояси, а тот запоздало отпустил грехи покойнице, хотя выбить место в Раю той не удалось бы уже ни при каком раскладе.
Было около четырёх часов утра, когда он, усталый, задумчивый и чем-то слегка напоминающий работника похоронной конторы во время эпидемии чумы, возвращался домой через туманное локшерское кладбище, неся на носу бесполезные запотевшие очки. Протирать стёкла не было смысла, потому что в такой туман всё равно ничего не увидишь, в этом Джон Моррисон уже успел убедиться.
Кладбище ожидаемо не могло похвастаться наплывом живых посетителей. Тишина, умиротворение, спокойствие. Идеальное место и время, чтобы погрузиться в мирные благочестивые думы.
Но не о вечном и неземном думал в этот момент усталый священник. И даже не о том, как бы поскорее добраться до т"eплой постели и забыться безмятежным сном человека с чистой совестью и отменным здоровьем. Честно говоря, здоровье-то у Моррисона было не такое уж и отменное, и вряд ли сырая кладбищенская прогулка послужит его укреплению. К тому же, снятие грехов с чужой души – вообще весьма тяжёлый и вредный труд, который добавляет работающим в этой сфере дополнительные камни на сердце и морщины на лоб. Нет, его занимала одна интересная деталь старухиной биографии, которая напрямую касалась Лизеллы Смаугер.
Ах, Лизелла! Если бы ты только знала, Лизелла, какой мрачный секрет доверили сегодня твоему кузену! И чтобы с тобой случилось, выплыви всё наружу? А может, стоит рассказать, открыть миссис Смаугер страшную правду? Нет, конечно, нет, молчать до последнего, унести с собой в могилу, похоронить эту тайну в сво"eм благочестивом мозгу, и ни слова Лизи! Она ведь этого не переживёт: такая эмоциональная, страстная, ревнивая. Такая… Ну, в общем, самая удивительная женщина на всё белом свете! Нет, гнать прочь мысли о кузине, не позволять им взять над собой верх! Моррисон сделает вс"e, чтобы она была счастлива, счастлива в неведении. А что же Смаугер, этот подлец, который зовётся её мужем? Лизи ведь так его любит!