Город собак
Шрифт:
— Прочь! — подскочил Лютый, отпихивая приятеля. Ему самому не терпелось выместить на ком-нибудь скопившийся внутри, клокочущий сгусток ненависти. С побелевшим лицом, пеной у рта Лютый пинал, пинал, пинал… не в силах остановиться.
— На тебе! На! — срывалось с губ. Ярость звериная, лютая рвалась из сердца. От воя, что подняли животные, запертые в доме, закладывало уши.
— Что здесь происходит? — у калитки стоял Иван Иваныч, чуть позади юлил Рыжик.
Завидев деда, Гнилой
— Что ты творишь! — закричал старик, отталкивая Лютого, падая на колени. — Белочка! Девочка моя!
Белоснежная шерсть стала бурой.
Старик склонился над умирающим животным:
— Тихо, всё хорошо… — кусая губы, шептал, крепко прижимая к себе собаку.
Лютый оцепенел, не в силах отвести глаз от бурого комочка. Живого ещё несколько мгновений назад.
Иван Иваныч поднялся с колен и обернулся: глубокой старостью веяло от морщинистого лица. За эти минуты он подряхлел на целую вечность.
— Зачем?.. — в глазах не было ненависти — боль.
— Не знаю, — выдавил Лютый и, как ему показалось, оглушительно громко сглотнул ком, застрявший в сухом горле.
— Уходи, — сказал старик.
Лютый не спал всю ночь. Глаза Однорукого, обжигая грудь, перевёртывая внутренности, выворачивая всего наизнанку, смотрели в самую душу…
Первое, что увидел во дворе, земляной холмик под старой липой. Подошёл ближе. Так и думал — могила…
— Не одна она тут, — услышал знакомый голос. — Со дня на день приплода ждали…
Лютый обернулся.
Старик не сводил с могилки потухшего взгляда.
— Я на фронте раненых с поля выносил. Пёс у меня был — немецкая овчарка, Прошей звали. Когда меня ранило — руку осколком гранаты оторвало, из-под пуль вытащил.
— А где он сейчас? — сам не ожидая, спросил Лютый.
— Проша потом ещё долго служил, без меня… Многих спас, пока на мине немецкой не подорвался.
Лютый молчал, смутившись отчего-то, не знал, что сказать.
— Есть у меня один кобелёк, похож очень, я его тоже Прошей назвал. Хочешь, покажу? — предложил вдруг Иван Иваныч.
— Хочу.
Вошли в горницу — просторная, светлая. В нос шибанул резкий, удушливый запах, в глазах зарябило: собаки — маленькие, большие, мохнатые, гладкие, чёрные, белые, рыжие… Одни тотчас заинтересовались гостем, виляли хвостами, обнюхивали, другие — лишь глядели настороженно. На печи, лавках — кошки. Вальяжные, разморенные в тепле, они косились на незнакомца свысока.
— Не кусаются? — несмело спросил Лютый, понимая всю ненужность вопроса. В неловкой выжидательной позе он держался в углу, с опаской поглядывая на громадного
— Ты со мной, значит — друг. Не бойся. «ДРУГ!»
Лютого точно ошпарило. Нестерпимый, жгучий стыд хлынул к щекам, даже дышать стало трудно. Кадр за кадром, словно в кино, перед глазами мелькал вчерашний день. Друг! Старик должен ненавидеть его, обязан ненавидеть, а он: «Друг»! Сознание, очерствевшее сердце отказывались верить, понимать. Неужели такое возможно? Неужели искренне?.. Лютый взглянул на Иван Иваныча: нет, не кривит душой.
— …а это Бимка, — Иван Иваныч знакомит его с питомцами, а он и не заметил. Лютый глянул на крохотного, мышастого цвета пёсика, ласкавшегося к хозяину.
— В снегу нашёл — чуть не замёрз бедолага. Это — Ласка, соседи в прошлом году принесли. Потом, правда, начальству жаловались: лают они у меня громко. Так ведь то ж собаки, как не лаять… — вздохнул старик. — Человеку тоже разговаривать не запретишь…
Лютый молчал.
— Вот — Дружок. Он у нас большой умница. Правда, Дружок? — старик ласково потрепал пса за ухом. — Цирковым раньше был, от табора отбился. Ну покажи, что умеешь!
Пёс встал на задние лапы и потешно закрутился на месте.
— Молодец! — похвалил хозяин, улыбаясь одними глазами. — А вот и Проша. Ты не смотри, что хмурый: нездоровится ему.
Громадина-пёс, отдалённо напоминающий немецкую овчарку, лежал под лавкой, внимательно наблюдая за Лютым. Теперь он перевёл взгляд на хозяина и слабо стукнул по полу хвостом.
— Ничего, скоро пойдём на поправку, — старик тронул сухой собачий нос, пёс бережно лизнул подрагивающую руку.
Лютый только диву давался: «Как с людьми он с ними, ей-богу».
— Вот — Маруся, это — Тошка и Кнут, — продолжал Иван Иваныч. — А здесь у нас кошки с котятами, — указал на печку.
«Чем он такую ораву кормит? Поди, голодает…» — Лютый окинул взглядом тощую фигуру старика. Спросил:
— Они того… друг с другом не дерутся?
— Привыкли. Дружно живём, одной семьёй. Спим, едим вместе — огород у нас, да добрые люди помогают чем могут, спасибо им.
Лютый заметил: бедно живёт Иван Иваныч. Дом хоть и крепкий, но ремонта требует, из мебели — один стол да лавки. Где ж он спит? Видно, всю жалкую пенсию на зверей своих тратит.
— А это Рыжик. Настоящий охотник, — с гордостью сказал Иван Иваныч. — Вот так и живём, — в первый раз посмотрел Лютому в лицо. По-доброму.
— Ну я пошёл, — заторопился парень, борясь со смущением.
Подходя к калитке, Лютый обернулся. Однорукий стоял в дверях, у его ног сидел преданный Рыжик. Что-то защекотало, вздрогнуло в груди…