Город солнца
Шрифт:
— Нет, мне просто нравится нырять. Книга лежала на мраморной столешнице, и Теллертон сказал:
— Она для вас. Я проходил мимо универмага, увидел ее и подумал, что вам она может пригодиться.
— Но почему вы должны мне ее дарить?
— Иногда, — ответил Теллертон, — иногда нет никакого повода для того, что делаешь, и поступаешь импульсивно.
— Разумеется! — согласился Джо. Он был смущен. — Вы добры ко мне. А вы не выйдете на солнце?
— Право, не знаю, — ответил Тим Теллертон, — я ведь не знаю также, заинтересованы
Автографы были небольшие, красиво написанные на кремового цвета картоне; их была целая пачка.
— Но у меня такие мокрые руки, — посетовал Баунти-Джо.
— Вам по душе служба на «Баунти»?
— Да, работа там легкая и приятная.
— Вас интересуют корабли?
— Да, они красивы!
— Как получилось, что вы знали, кто я?
— Ну да, это я довольно хорошо знал, — пробормотал Баунти-Джо, обхватив себя руками.
В нем все возрастало какое-то недовольство. Он сделал шаг назад, по направлению к бассейну.
Тим Теллертон поднялся, одержимый нетерпением, присущим усталости. Свернув газету, он понял, что больше не владеет тем терпением, которое необходимо, той силой, что нужна, дабы собраться с мыслями и сформулировать их с целью провести плодотворную беседу со щенками или с юными дельфинами. Он повернулся к двери, желая уйти. Что такое беседа, что заключается в ней? Общее размышление о весьма существенных вещах. Передача опыта и собственных воспоминаний, размышления о возможном будущем. Уточнение и совместное узнавание, а также наблюдение за переменами во взгляде, в интонации, в молчании, обусловленном колебанием, либо же — взаимопониманием. Формирование воззрений без постороннего воздействия. Смех, дабы иметь возможность помолчать по причине взаимной, никогда не высказанной робости.
Джо проводил Теллертона до выхода.
— Это, верно, замечательная книга о людях, что в старые времена поднялись на вершины в нашем мире.
— В старые времена? — повторил Теллертон и посмотрел прямо в лицо Джо.
Глаза певца сверкали, словно драгоценные синие камни.
— В старые времена! Самые молодые из них старше тебя лет на десять!
— Десять лет! — воскликнул Джо и усмехнулся. — Десять лет! Это же нескончаемое время, эпоха, бездна! Сколько всего случилось с тех пор!
— У тебя никогда не возникало желания стать кораблестроителем, капитаном, капитаном дальнего плавания?
Джо покачал головой огорченно и очень мило.
— Тебе не завоевать тогда почетного венца на голову за всю свою жизнь!
Джо терпеливо ответил, что старикам это нравилось, мысли о Таити вызывали у них одобрение.
— Алоха! — воскликнул Тим Теллертон, буквально выплюнув с презрением это мягкозвучное слово, и круто повернулся, чтобы уйти.
«А теперь он расстроится, — подумал Джо. — Я сказал вовсе не то, что он ожидал от меня услышать. Частенько
Доброе отношение к старым людям входило в служебные обязанности Джо, и он был очень хорошего мнения о них, большей частью они довольствовались совсем малым. Единственным недостатком в случае с Теллертоном было то, что он еще по-настоящему не состарился и по-прежнему шумел о вещах, которых не понимал. Если бы они только знали! Если б они только уразумели, что время их вышло и что весь их уничтоженный мир был уже вовсе не важен, а о том, чтобы кем-то стать, что-то делать и чем-то владеть, вопрос больше не стоял.
Внезапно Джо охватила ярость при мысли о людях Иисуса, которые не прислали ему письма. Оно было для него призывом к старту, тогда бы он знал, как поступить! Тогда бы он мог крикнуть им всем, что то, прежнее, время кончилось! Он — явится! Он, Иисус! А он, Баунти-Джо, будет носить это блистательное имя на мотоцикле, на своей одежде, выдержанной в оранжевых, зеленых и фиолетовых тонах, носить так, что имя Иисуса засверкает, когда он вынырнет у горы в Майами.
Будто на мачту корабля, взобрался Джо на самый высокий трамплин и заревел: «Алоха!» И прыгнул вниз. Однако то вышел скверный прыжок, прыжок, едва не сломавший ему спину.
17
Иногда по вечерам Элизабет Моррис играла на пианино, и дамы в «Приюте дружбы» перешли на танцы друг с дружкой. Теллертон не возвращался, но случалось, что некий одинокий странник поднимался на веранду — послушать музыку или останавливался у калитки, прежде чем продолжить свой недолгий путь.
Однажды вечером в вестибюле появился какой-то длинный тощий человек, назвавшийся Мак-Кенци и сказавший, что он родом из Шотландии. Музыка привлекла его, она такая веселая!
— Продолжайте играть, не обращайте на меня внимания.
Мак-Кенци не хотел садиться, стоя посреди вестибюля, он говорил, что остановился в этом городе только на ночь, на одну-единственную ночь, чтобы затем продолжить путь на полуостров Юкатан, в Мексику, ведь туда он стремился всю свою жизнь.
Постояльцы, сидевшие на своих плетеных стульях, смотрели на Мак-Кенци, а миссис Моррис продолжала играть, но очень тихо, почти беззвучно.
— Достопочтенные дамы, я стар, и если не поеду в Мексику теперь, то не поеду уже никогда.
Мак-Кенци был как-то неопределенно робок, и каждое его движение сопровождалось своего рода неуверенной медлительностью, так, словно вся его тощая длинная фигура могла в любой миг свернуться в клубок и рухнуть, а улыбка его, улыбка ожидания, обладала точно такой же хрупкостью, как и он сам. Казалось, будто он всю свою жизнь извиняется за то, что живет на свете.
Да, Юкатан, по его словам, страна — абсолютно непроходимая. И понимать язык ее жителей — трудно. Но они любят музыку. И к тому же обладают ярким темпераментом.