Город спит, просыпается магия

Сборник

Аксель вышел из-за тумбы и заковылял вниз по склону, надвинув козырек бейсболки на самые глаза и стараясь смотреть исключительно под ноги. С каждым шагом он чувствовал, как солнце – самый страшный враг живых мертвецов – иссушает его хрупкое тело, давно уже не орошаемое тёплой кровью, проникая сквозь одежду, превращает остатки мышц и связок в ломкие нити. Он не мог чувствовать боли, но его душу выворачивало наизнанку отчаяние. Он должен дойти. Он должен

принести деньги домой, ради детей и общины.

* * *

– Паш, лови!

Ярко-оранжевая «тарелка» фрисби, стремительно вращаясь, пролетела вверх по склону, мелькнула над пешеходной дорожкой, чуть не задев по плечу ничего не подозревающего случайного прохожего – какого-то «хипстера» с причудливо уложенной бородой, увлечённо ковырявшегося на ходу в смартфоне. Молодой парень лет восемнадцати, одетый в шорты и ядовито-зелёную майку, подпрыгнул, вытянув руку, но всё-таки не смог перехватить вдруг заложивший крутой вираж диск. «Тарелка» упала в траву в нескольких метрах от него и покатилась, подпрыгивая, пока её движение не остановила какая-то беспорядочная куча тряпья.

– Если будешь так пасовать, мы и следующую игру сольём нафиг, – сказал Паша, направляясь к оранжевому диску. – Мы сюда, между прочим, тренироваться пришли, а не шапки с прохожих сшибать.

– Шустрее реагировать надо, – сказал его приятель, подходя. Одет он был так же, разве что майка была синяя. – Между прочим, в игре тебя про пас никто предупреждать не будет, сам башкой верти… Эээ, это ещё что такое?

Паша только поднял оранжевый диск с земли и удивлённо смотрел на уставившийся из-под него оскаленный череп, с которого тихонько осыпалась серая пыль. Череп венчал целый скелет, одетый в заношенные джинсы и ветхую толстовку. Жёлтая бейсболка с эмблемой «Лейкерс» свалилась с черепа, обнажив осыпающиеся тёмные волосы.

– Колян, по ходу это зомбарь, – сказал Паша. – То-то мне снизу показалось, что эта срань тут ковыляет. Наверное, иссох, вонючка, не дошёл до своей помойки. – Он кивнул в сторону старого порта. – Быстро его, однако. – Он пнул скелет ногой. От пинка кости под одеждой сухо треснули, а толстовка встопорщилась, и из её кармана выкатился смятый комок купюр.

– Ни хрена себе, – сказал Колян, подымая деньги. – А зомбарь-то при деньгах был, прикинь! Слушай, а тут, между прочим, без малого восемь тысяч. Я как раз хотел кроссачи новые.

– Фигу тебе, – сказал Паша. – Он что, твой личный? Давай пополам.

Колян пожал плечами.

– Ну, пополам так пополам, – легко

согласился он. – Интересно, а нахрена ему были бабки нужны? И где он их взял вообще?

– Да какая разница, – сказал Паша. – Украл где-нибудь. Кто его знает, он же труп. Не жрать же они купят, нафиг зомбарям жрачка. А вот мне не помешало бы перекусить. Слушай, а пошли в шашлычку, раз уж бабки есть? Знаешь, ту, слева от пляжа?

– О, точно, – сказал Колян. – Я только «за». – Он тоже пнул скелет. – Давай, приятель, спасибо за подгон.

И они зашагали вниз по склону, провожаемые взглядом пустых глазниц, сквозь которые лёгкий ветерок тихонько просеивал не то сухие слёзы, не то серую пыль.

Из пустыни

Александра Захарова

Город этот – странный, чужой, столь далёкий от мест, где она родилась и выросла – был непохож на всё, что Ядвига видела прежде. Только сверху, если не знать, если притвориться, что не знаешь, не помнишь, не ведаешь, он напоминал те песчаные замки, что строили они с отцом на берегу Камы – и даже один раз выиграли приз. Почётное третье место.

О чём она думает? Кама далеко, отец – далеко бесконечно.

Рядом, вокруг, под ногами – этот загадочный город: глина и белый камень, песочный кирпич, и на улицах – пыль. Город был бесконечно стар, и во снах его, мирных-немирных, шелестела листва здесь стоявшего некогда леса, опадала, мертвела, тонула в песке. Слышалась византийская речь, и блестели ханджары в ночи, и – кто знает – возможно, он помнил, бессмертный город, тяжела ли, легка ль была поступь королевы берберов Кахины, когда здесь, на защиту народа, вставали её войска.

Песочный замок, древний гарнизон. Это если забраться выше, взглянуть и не помнить, не ведать, что на дворе – двадцать первый век. Так Ядвига и делала – отводила глаза от покрытых пылью и, кажется, ржой спутниковых тарелок. Игнорировала современные вывески, не поднимала глаз к небу, оплетённому проводами. Ей нужно было достучаться, дойти, дотянуться до того, спящего, уставшего от машинных гудков и гудения кондиционеров города, чьи корни – корни песчаной акации, длинные и толстые – уходят вниз глубоко, глубоко, и проходят сквозь дно мироздания, и свисают над чешуёй гигантской рыбы Балхут.

Конец ознакомительного фрагмента.