Город Света
Шрифт:
Поэтому сейчас он даже не глядел на прохожих, а смотрел себе под ноги. Только что были бабушка, какой-то темный лес, а теперь оказалась неизвестная местность, как будто Кузя заснул и пропустил самое главное как он сюда забрался. Вот тебе и на, проснулся неизвестно где.
Светило солнце. Кузя то шел в тени больших деревьев, то выходил на свет. Хотелось есть.
– Какой кот!
– сказал голос.
Кузя испугался и подобрал Мишу на руки.
– Это что за кот?
– продолжал женский голос.
– Чудо просто!
Чья-то рука стала гладить Мишу.
Кузя посмотрел наверх и увидел красавицу в воздушном платье.
– У нас таких и не видывали!
– воскликнула тетя.
– Тебя как зовут?
Кузя потупился и ответил:
– Его зовут Миша.
Кот
– Меня звать Мельхиор. А вас?
– Сирень.
– Что-то знакомое, - заметил кот Миша.
– И мне ваше имя нечто напоминает. Пойдемте ко мне в гости?
– Кузя, - тихо сказал Мельхиор, - я жутко хочу жрать. Пошли? Вдруг покормят?
Кузя, все так же не поднимая головы, поплелся вслед за сверкающим платьем.
В тот раз, когда он чуть не потерялся, его тоже окружили тети в магазине, спрашивая адрес, имя и фамилию, а он в ответ орал "ой-ёй-ёй", пока не прибежали папа с мамой...
Тут никто ничего такого не требовал, не спрашивал: "Где ты живешь, мальчик?", хотя Кузя давно уже знал назубок свой адрес и даже сейчас потихоньку его повторял, частично вслух. Просто так:
– Дом тридцать четыре, квартира двадцать три.
Сирень быстро шла впереди, Кузя с Мишей на руках еле поспевал за ней.
Но уже началась какая-то тихая радость, как будто Кузя мог вот-вот увидеть бабушку, папу и маму, и вдруг там будет родной двор, а там, рядом с песочницей за столиком около качелей, окажутся все знакомые - дядя Юра и дядя Коля, которые всегда любили поговорить с Кузей, узнать у него как дела и не хочет ли бабушка с ними отдохнуть малёк.
Почему бабушка все время и уводила Кузю гулять в сквер.
Но ничего такого не оказалось, когда Сирень ввела их в какие-то красивые кудрявые ворота, сплошь увитые розами.
В ее доме оказались деревянные, но как будто кружевные сквозные двери, а за ними был сад, потом опять цветы, колонны, башня, увитая листьями, потом солнечная поляна и замок: разноцветные стеклянные стены, мраморные ворота, фонтан в центре, заросли цветов, как облака...
И тут пролетела розовая птичка (Миша на руках насторожился, встопорщился, а птичка сказала: "Как раз!" - и закачалась на ветке цветущего дерева, словно нарочно, очень близко), потом их посадили за стол (Миша сел на отдельное сиденье, довольно высокое, как для маленьких, и со специальным лоточком).
Вдруг Миша сказал:
– Я не люблю цветы. Я их не ем.
– А вы попробуйте, Мельхиор, - засмеялась Сирень.
Кузе дали на тарелке тоже какие-то цветы. Он сидел, опустив голову, и боялся взглянуть на хозяйку.
– Ешь, ребенок, тебе надо набраться сил, - прозвучал вдруг нежный голосок.
На тарелке танцевала маленькая девочка. Еще новости!
Девочка взяла в руки цветок, белый и блестящий, и поднесла прямо ко рту Кузи.
– Ам, - сказала вдруг она крикливым голосом бабушки. От неожиданности Кузя открыл рот, а когда закрыл, то пришлось что-то жевать, сладкое и вкусное. Мороженое, вот что! Но не ледяное, а прохладное.
У Мельхиора на лоточке тоже работал какой-то малюсенький мальчик, и Мельхиор принимал от него на вилке полные охапки мелких цветочков, жевал и облизывался.
– Ну как тебе жареное мясо?
– поинтересовался Мельхиор у Кузи.
Кузя постеснялся ответить, что у него мороженое.
– Вкусно.
– Как баба Лена приготовила, - заметил Мельхиор.
– Как дома.
Они так долго ели, причем мороженое у Кузи все время было разного вкуса, в конце даже с шоколадками, мелкими орешками и чем-то воздушным и хрустящим.
– Вкусно?
– спросил Мельхиор.
– Волшебная жареная рыбка!
– Да.
– Мм. А курочка!
– сладко пропел Мельхиор, принимая последние цветочки.
– Я в упоении!
После обеда над Мишкой заплясали две розовые птички со словами: "Ну Мельхиор, ну пойдем" - и стали манить на диван.
Мельхиор вздыбился было при виде птичек, закрутил хвостом, но потом быстро смягчился, сказал: "Куда это вы меня", потом сказал, как бы оправдываясь: "Совершенно неохота жрать" - и оказался на низком, мягком диване. Там он потоптался, выделывая круги,
– Баба Лена, вы прелесть. Спасибо за обед. Разрешите улечься к вам на ручки.
Что-то ему все время не то казалось. То рыбка, то баба Лена.
Что касается Кузи, то он от этого так затосковал по бабушке, что чуть не заплакал.
– Кузя, - сказала Сирень, - посмотри.
Он заснул мгновенно и что-то во сне видел, то войны и сражения, а то голод, тьму, казни, когда людей прибивали к столбам с перекладиной и оставляли под палящим солнцем, потом он видел, как львы валят и грызут женщин, детей и стариков в каких-то специальных цирках, на глазах у радостно кричащей толпы, видел шеренги худых мальчиков, босых и в тряпье, идущих колоннами, видел несущиеся высокие наводнения, в которых мелькали кричащие головы и отчаянно бьющие по волнам руки, видел землетрясения, когда целые города проваливались в пекло, а на земле горели неугасимые пожары, при этом он все время спасал кого-то и его спасали, выручали, протягивали ему руку. Он видел горящих на кострах девушек, пролетал над полями, затянутыми пеленой отравляющего газа, и солдаты в окопах сваливались, надсадно кашляя, плюясь кровью... Он видел, как забавлялись, пыхтя, краснорожие смеющиеся мужики, как они распарывали штыками животы, заливали в чужие глотки кислоту, рубили штыками детей, видел, как голые люди толпами смотрели в потолок, откуда шел ядовитый газ, и как они падали и рвали ногтями рты, задыхаясь, и седели прямо на глазах, все - молодые и старые. А эти седые волосы состригали потом у мертвых такие же истощенные людишки в полосатых, истрепанных одеждах и набивали ими матрацы... Он видел такие же тени в кандалах на обледенелых просторах, они рубили деревья или возили тачки с мерзлой землей, где содержался уран, и этих работников, уже мертвых, складывали штабелями до лета, с номерками на ногах... Потом он увидел огромные, как грозовые облака, грибообразные взрывы, людей, которые обращались в тени на камне... Видел больных малышей, они складывали из бумаги журавликов, прежде чем умереть... Видел валящиеся, разорванные у вершины высочайшие дома, видел горящие в самолетах тела, кого-то, кто махал белым листом бумаги из окна на шестнадцатом этаже, надеясь на спасение, а потом прыгнул и летел до самой земли... Видел женщин, худых как скелеты, прижимающих к себе таких же истощенных детей. Видел человека, который, согнувшись под тяжестью наваленного на него мусора в недрах машины-пресса, говорил со своей матерью по телефону, пока его совсем не раздавило... Помощь не пришла, он не знал, где эта машина, а Кузя не успел, хотя мчался на вертолете. Он видел, как рождаются дети, как умирают, как болеют и как тяжело работают люди, как они танцуют и веселятся как ни в чем не бывало, беседуют за длинными столами, заставленными посудой, как они болтают по телефону, убивают по телефону ради денег, как мучают привязанных детей и снимают это на пленку, а потом смотрят и хохочут... Он видел, как курят, как жуют и глотают, всасывают, запускают в себя иглами медленно действующие яды, как торгуют ими, богатеют на этом и что происходит потом с их собственными потомками. Он видел убивающих себя девочек, которые летели с крыши пятиэтажного дома, взявшись за руки... Опять не успел, хотел их подхватить у самой земли, но промахнулся. Он видел, как молятся, оставив обувь на улице, покрыв голову, открыв голову, лежа распростершись, стоя, сидя, плача, в одиночестве, в толпе на площади под окном одного святого человека, или прислонившись к стене, или вокруг огромного черного камня... И потом, обвязав себя взрывчаткой, идут на смерть, молоденькие, почти дети... А их родители смотрят вслед, кивая и не смея плакать.
Потом он проснулся на диване, рядом с тихо дышащим Мишкой, обнял его, почесал за ушком. (Мишка басом сказал: "Еще и чуть левее".) Вскочил.
– Господи, нам уже пора, - сказал он.
Кот Миша открыл глаза и важно сообщил:
– Я многое понял, простите.
Он, видимо, адресовался к двум розовым птичкам, которые сидели прямо над ним, на расстоянии полулапы. Птички покивали, и одна ответила:
– Бывает.
– Я вернусь, - нежно пропела Сирень, - через некоторое время. Ты меня дождешься. Все, пока.