Город у моря
Шрифт:
Вот и школа! Перескакиваю через две ступеньки, мчусь на третий этаж. Сверху спускается Фурман. В руке у него завтрак. Должно быть, во двор идет. Каждую весну, как только потеплеет, фабзавучники, точно жуки, выползают в обеденные перерывы на школьный двор и завтракают там под лучами весеннего солнца, сидя на ржавых котлах и поломанных походных кухнях.
– Маремуха еще наверху? – спрашиваю я у Фурмана.
– Шашки для подшефного клуба точит, – отвечает Фурман, стуча по лестнице подковками каблуков.
Петькин станок
– Бери ешь, – говорит Петро, усердно погоняя станок. – То твоя булочка на окне лежит и колбаса в бумаге.
– А ты?
– Я уже поел, это все твое.
– Эх, Петрусь, транжира ты! Растратишь стипендию за два дня, а потом снова куковать будешь, как в прошлый месяц.
– Подумаешь, беда! Скоро и так стипендия кончится, зарплату получать будем, – бросает уверенно Петро, разделяя болванку острием прямолинейной стамески.
Все-таки молодец Петрусь – запасся для меня завтраком. Компанейский хлопец! Этот не будет, как Тиктор, жевать в самом дальнем углу колбасу да озираться, как бы другие у него не попросили. Маремуха всегда поделится с другом.
Свежая, румяная булочка с поджаристой коркой хрустит у меня на зубах. Такие булочки приносит к воротам фабзавуча в первые дни после выдачи стипендии вдова податного инспектора мадам Поднебесная.
А обрезки «собачья радость» мы покупаем в бакалейной лавочке. Замечательная это штука – обрезки, или, как их называют по-ученому в Церабкоопе, «колбаса прима-ассорти»! Она очень дешевая и, пожалуй, самая вкусная. Купил четверть фунта, и чего там только нет: ломтики багровой полендвицы, горбушки ливерной, жирные кружочки краковской, охотничьи сосиски, остатки салями с веревочными хвостиками, обрезки кровяной, а Сашке Бобырю попался однажды целый кусище дорогого пахучего окорока.
Заедая хрустящей булкой колбасные обрезки, я слежу за Петькой. Как он наловчился так быстро работать?.. Вдруг Петька останавливает станок и говорит торжественно:
– Мы с тобой старые побратимы, Василь, правда? Помнишь нашу клятву в Старой крепости над могилой Сергушина? Секретов у нас между собою быть не может, правда? Ну, так вот знай, что Яшка Тиктор копает под тобой яму.
– Новости! Какую яму?
– Да-да, не смейся. Это тебе не хиханьки. Он вчера подал на тебя заявление в бюро ячейки.
– Не пугай меня, Петрусь. Какое может быть заявление?
– Я тебя не пугаю, Василь, а правду говорю: Тиктор написал в том
– Меня? Из комсомола?.. Петька, да ты что?.. Ты думаешь, что я Буня Хох и меня можно легко разыграть? Да?.. (Буня Хох из предместья Русские фольварки – это наш знаменитый городской сумасшедший.)
– Василь, – говорит Петро дрожащим голосом, – такими вещами не шутят. Я тебя по-дружески предупреждаю, как старый побратим, а ты думаешь, что я занимаюсь мальчишеством!
– Постой, Петрусь, а что он пишет в том заявлении?
– Ты думаешь, я знаю? Я не знаю! Я сам того заявления не читал, но видел, как Тиктор отдавал его Коломейцу.
– Коломейцу? Никите? Но с чего ты взял, что это именно на меня заявление?
– А вот послушай! Я вчера прибежал к Никите за журналом, а возле него Тиктор. Слышу, он говорит Коломейцу: «Ты понимаешь, Никита, я не хотел впутываться в эту грязную историю, но совесть рабочего парня не позволяет мне стоять в стороне. Дело это важное. Словом, я здесь все изложил. Ты прочти. Не знаю, – говорит, – какое твое мнение, но мне кажется, что Манджуру за это надо обязательно выгнать из комсомола. Такие люди только марают нашу славную организацию».
– И ты сам слышал, что Тиктор мою фамилию назвал?
– Я не глухой, Василь… И вот, понимаешь, дает Никите бумагу. Я что? Хотел заглянуть, а Тиктор заметил, рукой ее закрыл и говорит: «А вам что, молодой человек, нужно? Ваш номер восемь, когда надо, тогда и спросим!» Я туда-сюда, взял журнал и ушел.
– И не прочитал?
– А как же я мог… Слушай, Василь, – торопливо заглядывая мне в глаза, сказал Петька, – а ты такого, знаешь, подозрительного ничего не сделал за последнее время?
– Что я мог сделать? Ты смешной, Петя!
– Ну, мало ли… Вдруг рекомендацию написал какому-нибудь чужаку?
– Да я как поручился в прошлом году за Бобыря, так с той поры никому больше и не давал.
– А в Харькове?
– Что – в Харькове? Да я же рассказывал тебе, как там все было.
– Но, может, ты там что-нибудь такое сделал?
– Что я мог сделать плохого? Странно!
– Ну, такое… может, набузил где-нибудь… или напился, не дай боже… или подзатыльник кому дал… А может, витрину разбил в магазине?
– Да что ты, Петрусь! Я не Тиктор… Флячки на базаре у спекулянтов ел – это да, обокрали меня, ну «Акулы Нью-Йорка» – картину американскую – поглядел, дернула нелегкая, а больше так ничего.
– Ни-ни?
– Ни-ни.
– Интересно, чего же этот чубатый к тебе привязался?
– Не знаю.
– Слушай, Василь, – сказал Маремуха торжественно, – подойди к Никите и так прямо спроси у него: "В чем меня обвиняют?
– К Никите?.. Зачем мне ходить к Никите? Нарочно не пойду. Если я первый буду выспрашивать, получится – я виноват и боюсь чего-то. А чего мне бояться? Смешно!