Город
Шрифт:
– Евгений Константинович, а можно мне на улицу?
– сказал демон Таниным голосом.
И тут из темного угла кабинета раздался настоящий голос демона:
– Не сейчас, Танюша, не сейчас. Видите, как ваш хозяин нервничает, букой смотрит.
И правитель увидел развалившегося в кресле Бархана в натуральную величину. Тот покатывался со смеху, потешаясь над ним. Пантокрин покраснел от досады. Опять он оканфузился. Ну ладно этот юморист демон, но как согласилась его божественная Танечка летать на этой... на этом помеле?! Он ничего не понимал. Абсолютно!
Метла
– Это было чудесно! А почему, Евгений Константинович, правитель называет вас демоном и статс-секретарем?
– спросила она, наивно глядя на демона.
– Ах, какая девочка, какая девочка!
– стал восторгаться Бархан, вскакивая с кресла и бегая по кабинету.
– У тебя, Пантокрин, губа не дура. Но что ты собираешься с нею делать с твоим-то ревматизмом, гипертонией, падагрой, язвой двенадцатиперстной кишки, гемороем и прочими болячками?
Он во всю потешался над правителем. Ох, как тот ненавидел демона в эту минуту. Так ненавидел, так... Трудо даже сказать, как он ненавидел.
– У меня нет никакой язвы!
– вскричал он возмущенно.
– Как так - нет?!
– очень "удивился" демон.
– Позвольте, у меня все записано.
Он достал из внутреннего кармана добротного клетчатого пиджака большую записную книжку, стал её перелистывавать.
– Па.. Па... Вот. Пантокрин. Ну что же ты темнишь, старый! Вот же записано: "язва двенадцатиперстной кишки, внематочная беременность"... Гм. Кажется это действительно не ты. Ну, да! Это Пантомима. Это дъяволица на Сатурне. Согласен, нет у тебя язвы, Пантокрин, но все остальное-то есть. А это тоже немало. Ох, немало, чтобы совладать с такой славной, такой чудной, такой темпераментной девочкой.
– Евгений Константинович, но вы не ответили мне на вопрос - почему он называет вас демоном и статс-секретарем?
– напомнила демону Татьяна.
– Ах, вон вы о чем. Что вы, девочка, слушаете этого старого маразматика, этого склеротика. Лопочет что попало, а вы слушаете. Ах, какая девочка, какая девочка! Вы просто прелесть! Вы чудо! Разве может этот старый дуралей оценить вас по достоинству?! Ну почему я не поэт! Я бы сочинил для вас прекрасные стихи.
А больное сердце Пантокрина буквально раскалила такая лютая ненависть к статс-секретарю, какой он ещё не ведовал. И он страдал от того, что не может дать ей выхода. С трудом разлепив онемевшие от напряжения губы, он мрачно произнес:
– Танечка, оставьте нас с этим господином.
Фраза эта далась правителю нелегко. Он даже взмок, произнося её.
– Хорошо, - покорно ответила девушка и ушла в комнату отдыха, плотно затворив за собою дверь.
Долго и очень красноречиво смотрел Пантокрин ненавидящим взглядом на демона. Он ненавидел и боялся его.
– Зачем, зачем ты унижаешь меня перед ней?!
– слезно проговорил он. Ты ведь знаешь, как я к ней отношусь.
Статс-секретарь поудобнее уселся в кресле, закинул ногу на ногу на американский манер, достал из кармана трубку, раскурил её и, щурясь словно кот,
– Я думаю, что это не было для неё открытием.
– Но зачем ты. Я ведь правитель и все такое.
– Дурак ты, а не правитель.
– Ты, Бархан, этого не смеешь! Я буду жаловаться Самому. Он, понимаете ли, найдет на тебя управу.
Статс-секретарь сделал вид, что очень испугался этой угрозы. Сразу стал маленьким, жалким, захныхал жалобно, негодяй, запричитал:
– А чё я такого, дяденька, сказал-то? Я ничего такого. Честное слово! Сказал, что ты дурак? Так это каженный куклявый знает. Я, дяденька, дажеть не сообчил ей, что ты жену свою Фаину ухойдакал. А уж о прежних твоих мерзостях, дяденька, я и не говорю. От них вообще спятить можно. А ты сразу жалиться Хозяину. Нехорошо это, не по-товарищески.
– Прекрати эту комедию!
– раздраженно проговорил Пантокрин.
– С тобой совершенно нельзя говорить серьезно.
Бархан сразу же переменился, стал строгим, серьезным, официальным. Выпустил к потолку мощную струю дыма, сказал:
– Ах, ты хочешь серьезно, стервятник?! Что ж, изволь... Видишь ли, прохвост, я с самого начала говорил Хозяину, что на тебя ставить опасно. У любого, даже самого отъявленного мерзавца, должно быть в душе хоть что-то, хоть какие-то моральные устои. Иначе он опасен. У тебя же нет ничего. Мало что ты горький пьяница, сукин сын, каких свет не видывал, кретин из кретинов, но ты ещё никогда не держишь своего слова. Можно ли тебе доверять? К сожалению, он тогда меня не послушал.
И Пантокрин сразу почувствовал неладное, грозящую опасность. Интуиция его не подвела.
– Что ты такое говоришь, Бархан? Как тебя понимать?
– А так и нужно понимать, что возясь с тобой, мы только потеряли время. Двадцать лет псу под хвост. Впрочем, что такое двадцать лет по сравнению с вечностью.
Правитель вдруг понял, что сейчас может произойти непоправивимое, крушение всех его надежд. Запаниковал.
– Постойте, господин демон, постойте! Как же так?! Ведь у нас же договор.
– Подотри им задницу, чернокнижник! Хозяин его аннулировал в одностороннем порядке.
– Но как же так!
– захныкал вконец растерявшийся правитель, - За что вы так со мной?! Чем я вам не угодил?! Я так старался. Ни один нечистый не может на меня пожаловаться.
– Одного старания мало. Ты мелкий пакостник, Пантокрин. А для того, чтобы творить великие мерзости нужна личность. А ты лишь карикатура на личность. Жертва неудавшегося аборта - вот кто ты такой. Ты проиграл, Пантокрин, по всем статьям проиграл.
– Нет-нет, вы так не можете!
– взмолился несчастный правитель. Он прекрасно понимал, что без поддержки нечистой силы он обречен. А ещё он понял, что демону известно что-то такое, такое... Они всегда все наперед знают.
– Вы не можете так меня бросить. Вы должны мне помочь!
– Ничего мы никому не должны, кретин. Мы боремся лишь за разум и души людей. И только. Мы не вправе вмешиваться в их дела. Свою судьбу люди делают сами. Прощай, старый хрен! Я рад, что избавился от общения с тобой. Надоел ты мне хуже горькой редьки.