Город
Шрифт:
– Как видите - может, Василий Петрович. В определенных обстоятельствах даже куклявые становятся людьми. У вас семья есть?
– Да.
– Дети?
– Д-двое. М-мальчик и д-девочка.
– Возраст?
– П-пять и семь, - промямлил совершенно несчастный начальник полиции. Он прекрасно понимал, когда задаются подобные вопросы.
– Да, маленькие ещё совсем, - "печально" вздохнул Григорий.
– Жалко!
– Чего?
– подобострастно спросил Кулинашенский.
– Детей, говорю, жалко. Они-то тут при чем, верно?
Глаза у начальника стали совсем круглыми, как у кота, и таким разнесчастными,
– Н-не п-понимаю!
– прошептал в ужасе Кулинашенский. От переживаний главный полицейский, кажется, напрочь потерял голос.
– Что это вы т-такое?... И п-потом, п-почему?... Н-на-а что это вы н-намекаете?
– Дети, они же - дети!
– рассуждал Орлов, не обращая внимания на Кулинашенского.
– Они же невинны. Разве они виноваты, что их отец последний негодяй и мерзавец. Отца же не выбирают, верно? Здесь уж кому как повезет.
– Вы меня убъете?!
– жалобно прошептал несчастный начальник полиции.
– Конечно, - бодро ответил Григорий.
– Повесим. Впрочем, за все ваши мерзости, вы не заслуживаете быть повешенным. Роман Маркович, - повернулся Орлов к ученому.
– Да, - откликнулся Березин, с добродушной и одобрительной улыбкой следивший за выступлением своего молодого друга.
– Чего там вам обещал этот недостойный и ничтожнеший Пантокрин?
– Выколоть глаза, отрезать язык и отрубить конечности, - с готовностью ответил ученый.
– Замечательно!
– "восхитился" Орлов.
– Вот какую смерть вы, Василий Петрович, заслуживаете.
– Григорий окинул взглядом своих единомышленников, спросил: - Есть желающие привести приговор в исполнение немедленно?
Вверх взметнулся лес рук.
Кулинашенский издал страшный, как бы сказал молодой литератор, "леденящий душу" звук и потерял сознание.
Дремавший на коленях Орлова Тимка, равнодушно произнес:
– Хиляк. А ещё начальник полиции?! Теперь понятно почему у нас преступники разгуливают на свободе, а нормальные, порядочные люди сидят в сумасшедшем доме.
– Ты Тимка, как всегда, прав. Ребята, - обратился Григорий к Толе и Коле, - приведите человека в чувство.
Коля принес кружку воды и вылил её на голову своего главного шефа. Тот пришел в себя и, жалостливо глядя на Орлова, спросил:
– Я могу надеяться сохранить жизнь?
Григорий долго молчал, тянул и тянул паузу, как бы обдумывая его вопрос. Сказал "нерешительно":
– Возможно, но при одном условии.
– Я согласен на любые условия!
– с воодушевлением проговорил начальник полиции.
"Похоже, теперь он стал совсем Кулинашенским", - усмехнулся про себя Орлов.
– Вы должны нам помочь, Василий Петрович.
– Рад стараться! Так точно! Все чем могу!
– радостно замолотил главный полицеский, вскакивая и щелкая каблуками.
Вероятно, службу в полиции он начинал с младших чинов и ещё не утратил эту способность - щелкать каблуками.
– Значит, на вас можно надеяться?
– Так точно! Не сумлевайтесь, не подведу.
– Боже! Ну и лексикон!
– проворчал Тимка.
– Что правитель, что этот вот. Где их только набрали? И эти чмо вершат судьбами людей?! Нет, я отказываюсь что-либо понимать в этой жизни.
– Замолкни, философ!
– прикрикнул на него Григорий.
– Ты
– Молчу, Гриша, молчу.
Кулинашенский неприязненно покосился на кота, сказал очень искренне и очень доверительно:
– Мне, Григорий Александрович, самому не нравились здешние порядки. Честное слово! Но, что я мог, маленький человек, поделать. Потому, я сам, по зову, можно сказать, души. Да. От чистого сердца готов вам помочь в благородном деле и все такое прочее. Верьте мне, не подведу. Что я должен делать?
"А может быть он и правда искренне все это говорит? Все может быть. В жизни и не то бывает", - подумал Орлов.
– Во-первых, вы должны вывести нас отсюда.
– Готов.
– Начальник сразу стал деловым, подтянутым, сосредоточенным.
– Ребята, заберите у него пистолет и снимите наручники, - сказал Григорий Толе и Коле.
– И, на всякий случай, держите его на мушке.
– Хорошо, Гриша, - ответил Толя.
Парни быстро выполнили указание Орлова. Теперь предстояло подумать о составе ударной группы захвата. Григорий внимательно оглядел своих единомышленников, ждущих указаний своего предводителя. Настроение у всех было приподнятым. Кого же включить в группу? Кукляйвых, Григорьева... Кого же еще? Может быть "Лошать Прживальского"? Точно. С его-то дурной силушкой он может очень даже пригодится. Этот тридцатипятилетний великан работал раньше силачем в цирке, потешал почтенную публику тем, что гнул на крутой шее ломы, жонглировал двухпудовыми гирями, поднимал грузовик за передок, таскал на загривке по арене к всеобщему восторгу тяжеленных куклявых красавиц. Словом, пользовался успехом. Но по пьянке сболтнул что-то лишнее о правителе и моментально оказался здесь. Какой-то юморист дал ему кличку "Лошать Пржевальского". В шутку конечно дал. Но кличка эта на удивление прижилась. Все его теперь иначе и не называли. Разумеется за глаза. В глаза кто ж рискнет, верно? А вообще то его зовут Васей Теркиным. Кроме шуток. Он полный тезка популярнейшего литературного героя. Орлов включил его в группу. Березина брать не хотел. Но тот так разнервничался, так раскипятился, что пришлось взять.
В сопровождении Кулинашенского они без всяких хлопот покинули сумасшедший дом. Орлов очень надеялся, что навсегда. Хотя, всякое бывает. Жизнь непредсказуема. В народе говорят: "От тюрьмы да от сумы не зарекайся". Тем более от этого, столь "почтенного" заведения. Верно?
8. Последнее препятствие.
Не успели они отойти и пятидесяти метров от ворот сумасшедшего дома, как из кустов выскочила Танюша и бросилась Орлову на шею. И в голос запричитала, да так громко, что в городе залаяли собаки.
– Гришенька! Любимый! Родной! Живой! Господи, как я рада! Как счастлива! А похудел-то! Глаза вон ввалились. Ты меня любишь, Гришенька?! Она осыпала его лицо поцелуями.
– Да. Танюша!
– Скучал ли обо мне?
– Да, Татюша!
– А как я скучала по тебе трудно даже высказать. Правда. Думала - умру от тоски. Ты меня любишь, Гришенька?
– Да, Танюша!
– А я тебя как люблю, Гришенька! Просто умереть можно! Вот - как люблю!
Григорий обнимал и целовал эту удивительную неземной красоты девушку и чувствовал себя счастливым до неприличия и глупым до самоунижения. А все смотрели на них и улыбались. По-хорошему так улыбались. А если и завидовали, то по-доброму, светлой завистью.