Город

Петько Владимир

Лес иногда открывал остатки прежнего ландшафта: мятое железо, остатки бетонных конструкций, торчащие из земли, как рука мертвеца, пытающегося выбраться из могилы — нелепые и страшные одновременно. Такие места мы обходили, чтобы не напороться на стальные обломки, спрятавшиеся во влажно блестящих папоротниках и кустах. По крайней мере, здесь не нужно было постоянно прыгать по склонам вверх — вниз, как до этого. Давер предположил, что раньше здесь было что-то вроде городского парка. Похоже на то, согласился я. Кусок природы, оставленный среди каменных исполинов, словно для того, чтобы показать, насколько человек стал

сильнее матери — природы. Но исполины рухнули, а тщедушные деревца, как и миллионы лет до этого, упорно цеплялись корнями за отравленную землю и тянули ветви вверх, к тучам, скрывшим солнце. Вот и думай после этого, кто сильней…

Примерно через пять километров лес кончился, снова пришлось лезть на холмы битого камня, попутно уворачиваясь от торчащей арматуры. Скорость наша замедлилась, и я на полном серьёзе стал подумывать о том, что здесь мы и умрём, когда кончатся припасы, пройдя от силы километров двадцать. К счастью, холмы начали мельчать, идти стало проще. К вечеру каменные кучи съёжились до такой степени, что кое — где стало проглядывать дорожное полотно. Так, по освободившемуся центру улицы, мы вышли на окраину города. Точнее не самого города, а его центра, когда-то плотно застроенного небоскрёбами. Дальше стояли остовы домов по десять — двенадцать этажей, более редкие, зато намного лучше сохранившиеся.

Невидимое за тучами солнце закатилось, стало быстро темнеть, но мы шли дальше, всё ускоряя шаг. Нами двигала надежда найти достаточно сохранившийся дом, в котором можно будет спокойно переночевать, не страдая от холода и сквозняков. В конце концов, мы зашли в семиэтажное, совсем небольшое по местным меркам, здание. В сгустившемся сумраке было трудно осмотреть его, но он выгодно выделялся среди соседей почти целыми стенами. Оступаясь и падая в беспросветном хаосе внутренних помещений и коридоров, заваленных каким-то хламом, мы пролезли, как нам казалось, в центр здания. При свете фонариков нашли более — менее чистую комнату и сразу завалились спать.

Этот день нашего путешествия оказался самим долгим и утомительным, поэтому, закрывая глаза, я почти не боялся, чувствуя на себе чужой холодный взгляд.

Глава 27

Проснулся я от того, что вспотел. Это было удивительно, учитывая, что костёр мы не разводили. Я разлепил глаза и сел. Ференц тоже успел проснутся и сидел лишь в рубашке и брюках, копаясь в своём рюкзаке.

— Есть охота, — сообщил он.

— Угу, — промычал я, потерев живот. — Мы же вчера не ужинали. А что так потеплело?

— А вы на улицу выйдите, посмотрите.

— Ну уж нет, — я тоже полез в рюкзак, — у нас каждый день что-нибудь из ряда вон случается. Что теперь, из-за этого не есть?

Через полчаса, когда мы всё-таки выбрались наружу, оказалось, что сегодняшнее «из ряда вон», в виде исключения — положительное.

— Кажется, лето наступило! — изумлённо сказал я, подставив лицо жаркому солнцу.

— Причём совершенно неожиданно… — пробормотал Давер.

— Может здесь год за несколько дней проходит? — спросил я, жмурясь и невольно улыбаясь. — Вчера ранняя весна была, сегодня поздняя…

— Так не бывает, — сказал Давер. — Проще предположить, что это явление — следствие каких-то непонятных нам процессов или опытов.

Я только пожал плечами. Какая разница? Бывает, не бывает,

в теплую погоду идти намного приятнее, чем в дождь со снегом. Но поменялась не только погода. Местность впереди тоже стала другой: здания измельчали ещё больше, став трёх- и пятиэтажными, зато многие из них даже стёкла сохранили. А разрушенные теперь не лезли на дорогу обломками, мешая ходьбе. Кое — где даже образовались пустыри, земля в таких местах напоминала о Пустоши, такая же грязно — жёлтая, без единой травинки.

Ближе к обеду, когда солнце стало ощутимо припекать, мы остановились у одного из хорошо сохранившихся домов. Тот вполне мог сойти за старый дом из нашего города: невысокий, кирпичный, даже остались следы от каких-то украшений на фасаде.

— Тебе не кажется, что он слишком хорош для четырех тысячелетней развалины? — спросил Давер с подозрением в голосе.

— Даже для столетней, — откликнулся я. — И чем дальше мы идём, тем они новее.

— А в нескольких километрах отсюда они едва ли не в труху развалились.

— Думаете, здесь кто-то жил не так давно?

— В том-то и дело, что нет. Сами поглядите. — Ференц показал на соседние здания и улицу, идущую дальше. — Кроме зданий, здесь нет ничего, напоминающего о людях. Словно дома поставили прямо в Пустоши. Ещё в лесу мы видели остатки механизмов, пусть и невообразимо проржавевшие. Здесь же между домов ничего нет.

— Несколько километров отсюда ещё и время года было другое, — добавил я после паузы.

— Я не удивлюсь, если не только время года, но и мир…

— Ну это уж слишком… Как это можно сделать? — Я задрал голову, уставясь на бесцветное, почти белое небо, потом поглядел назад. — Небо, что здесь, что там одинаковое!

Давер хмыкнул:

— А вы ждали, что в той стороне оно сиреневым или фиолетовым окажется? Я и не говорю, что здесь просто взяли и вырвали кусок материального мира, вставив новую часть. Но места эти тем не менее чужие друг другу. Разве вы не чувствуете?

Я не совсем понимал, как места могут быть друг другу чужие, но что-то подобное чуял. Вчерашний мир был похож на больного старика, уже смирившегося с близкой смертью, равнодушного и одинокого. Сегодняшний мир тоже умирал, но он походил на человека, ещё не осознавшего свою болезнь, не верящего в неизбежную кончину. Он пытался произвести впечатление яркими цветами и резкими запахами, но глаза видели лишь запустение, а запахи были сплошь затхлые.

— Здесь по — другому, — сказал я и ткнул пальцем в сторону входа. — Пообедаем в теньке?

Давер согласился, и мы зашли внутрь. Холл был с высоким потолком, стены, от пола и примерно до пояса оббиты панелями из выцветшего дерева. Выше когда-то были обои, от которых теперь остались лишь рваные клочки. На вздыбившемся паркете, поверх немногочисленного мусора, лежал слой пыли. В центре холла подымалась на второй этаж деревянная лестница с украшенными тонкой резьбой перилами. Сквозь мутные окна на пол падали косые лучи, в которых плавала поднятая нами пыль. С первого же взгляда было понятно: время в этом месте сначала забарахлило, работая лишь временами, а потом окончательно сломалось. Одиноко стоял в углу перекосившийся стул, лежала на ступеньках картонная коробка, видимо оброненная в страшной спешке — эти вещи провели здесь целую вечность, но не сломались, не разрушились под тяжестью прошедших лет.