Горячее сердце (рассказы)
Шрифт:
Глянув на Уэллбриджа, я заметил, что улыбка тронула его энергичный рот.
– Мастерская посадка,- сказал он начальнику школы, будучи не в состоянии скрыть восхищения, но тут же поспешил снизить впечатление своей похвалы: - Поверьте мне,- уверенно сказал он мне с усмешкой,- крестьянина вы никогда не научите так летать. Чувствуется рука, привыкшая к машине. Советую вам зубами держаться за таких инструкторов.
– Но...- полковник на секунду запнулся - это не инструктор, а ученик.
Уэллбридж улыбаясь сказал мне по-английски:
– Мне не хочется обижать
Тем временем из самолета спокойно вылез летчик и направился к нам. Это был крепкий безусый парень с пылающим от зимнего загара лицом. Он уверенно подошел к полковнику и, приложив руку к шлему, отрапортовал:
– Товарищ полковник, курсант Воеводин из учебного полета прибыл.
Уэллбридж быстро обернулся к Воеводину. Первый раз в жизни я заметил в его взгляде растерянность.
Так же, как во время беседы в школе, Прохор стоял за спиной Уэллбриджа и сердито курил.
III
– Прошу в классы, - сказал полковник и вышел в длинный коридор.
Следом за ним широко шагал Уэллбридж. Его рыжие брови все еще были удивленно подняты.
– Встать смирно!
– неслось нам навстречу по спальням, где в два яруса высились койки курсантов. Ряды коек уходили вдаль бесконечной вереницей. Койками были заполнены комнаты, залы, коридоры.
– Встать смирно-о-о!
– гремело все дальше и дальше под старыми сводами дома.
Перед сложными чертежами самолетного оборудования, перед вращающейся махиной сверкающего сталью мотора, перед черной доской, заполненной формулами, стоят молодые люди. В руках преподавателя - тетрадь с конспектом вызванного к доске. На почерке печать еще не установившейся молодой руки. Но ответы курсанта уверенны и тверды. Вызывают другого. Он неверно изображает силы, действующие на крыло самолета в штопоре.
– Кто соревнуется с Абдуллиным?
– спрашивает преподаватель.
– Курсант Кузьмин, - докладывает быстро поднявшийся из-за дальнего стола юноша.
– В чем ошибка Абдуллина?
– спокойно спрашивает преподаватель.
Кузьмин у доски. Он исправляет чертеж соревнующегося с ним товарища.
– Я хочу спросить, - неожиданно говорит Уэллбридж и всем телом поворачивается к Кузьмину: - Ваше происхождение?
– Крестьянин села Аксубаево, Татарской республики.
– Раз крестьянин, - внушительно говорит англичанин,- значит, непартийный человек?
– Я хоть и не член компартии, но комсомолец,- отчеканил Кузьмин.
– Вам... трудно учиться?
– с запинкой опрашивает Уэллбридж.
Кузьмин с секунду удивленно глядит на англичанина, на меня, на товарищей и, как бы извиняясь, что вынужден огорчить гостя, говорит:
– Почему же? Я - круглый отличник.
Начальник учебной части - пожилой майор вставляет:
– Итоговая успеваемость прошлого выпуска: отлично- шестьдесят пять процентов, хорошо - тридцать пять процентов. В этом выпуске дело идет лучше.
Молча, славно удивленные друг другом, продолжают глядеть один на другого: большой, тяжелый Уэллбридж с внушительными пучками рыжих бровей
Англичанин, выходя из задумчивости, спрашивает:
– Школа и... на фронт?
– Безусловно,- твердо отвечает Кузьмин. Полковник отворяет дверь класса, раздается команда:
– Встать смирно!
Уэллбридж выходит сосредоточенный. Его рыжие брови опустились на место.
IV
Когда на одной из станций Уэллбридж вышел из вагона, мой взгляд упал на открытую страницу его путевого блокнота:
"Быть может, и нельзя поверить всему этому, не увидев собственными глазами всего, что я видел. Но я видел и должен верить. Не смею не верить. Русский рабочий - замечательный летчик и командир. К этому мы привыкли, и в этом нет уже ничего удивительного. Но, чтобы поверить тому, что тысячи вчерашних колхозников стали отличниками авиационной школы и уходят на фронт готовыми пилотами, для этого нужно самому увидеть их склоненные над тетрадями стриженые головы, нужно своими глазами видеть в самолете мистера Кузьмина из деревни Аксубаево и его преподавателя мистера Вотинцева крестьянина удмурта. Страна может дать миллионы пилотов. Это - правда. Несмотря ни на что, она готовит их тысячами. Я этому уже верю..."
Я оторвал взгляд от записи, заслышав твердые шаги Уэллбриджа. Он поспешно вошел с пустым чайником.
– На станции нет воды?
– спросил я. Он быстро глянул на свой раскрытый блокнот, сложил его и сунул в карман.
– Нет, я занял уже очередь, - сказал он, делая вид, будто вернулся вовсе не из-за своего блокнота.
Сидящий в своем углу Прохор проводил англичанина критическим взглядом и довольно мрачно пробормотал:
– Чему только их учат в этих колледжах. Не могут понять самых простых вещей. Не стерплю я, друже, и выложу ему свою точку зрения.
С тех пор прошло довольно много времени. Прохор снова уехал на фронт, а меня судьба опять занесла в один из приволжских городов. Войдя в ресторан гостиницы, я сразу узнал широкую спину Уэллбриджа. Он сидел за стаканом чая, от которого сильно пахло коньяком, и сосредоточенно дымил трубкой. Увидев меня, он радостно махнул мне:
– Идите сюда, Ник.
После нескольких приветственных фраз он полез в карман, и я увидел на столе знакомый уже мне черный дорожный блокнот. Уэллбридж быстро листал его.
– Как вам это понравится?
– сказал он, останавливаясь на странице, которую я хорошо помнил: то была запись о летной школе.
– Полюбуйтесь,- его трубка сердито зашипела, и моим глазам предстала размашистая приписка, сделанная по-русски в конце страницы: "Постарайтесь уверить всех англичан, что из нашего мужика выходит не плохой летчик. Вам же лучше будет". Каково?
– сердито спросил англичанин.
– Я бы дорого дал, чтобы узнать, кто это написал.
Я мог только недоуменно пожать плечами и постарался перевести разговор на другой предмет, хотя готов был поклясться, что где-то видел уже почерк, которым была сделана эта приписка.