Горячее сердце
Шрифт:
Итак, Алтынов — командир роты 624-го батальона 7-го казачьего карательного полка. Награжден гитлеровской медалью. Рьяный, инициативный каратель. Что дальше?
Из допроса Мидюшко в Болгарии выяснилось, что летом 1944 года 201-я охранная дивизия бросила свои подразделения против наступающих регулярных войск Красной Армии и была основательно потрепана. Началось массовое дезертирство из карательных батальонов. Часть тех, кого удалось удержать, немцы обрекли на уничтожение, направив на самые опасные участки фронта и блокировав их с тыла эсэсовцами; другую часть перебросили во Францию
Мидюшко ушел к американцам с давно продуманной целью. У Алтынова такой цели не было. Он стремился только к одному — выжить. После разгрома охранной дивизии Алтынову удалось прибиться к этапу советских военнопленных и он оказался в Чехословакии в лагере № 12, откуда намеревался вернуться на Родину под видом освобожденного узника. Но власовские пропагандисты вынудили его вступить в РОА, а затем отправили в диверсионно-разведывательную школу, где он был использован в привычной для него роли провокатора. Этот период его преступной деятельности подтверждается свидетельством отбывающего наказание парашютиста-диверсанта Николая Силантьевича Подхалюзина, который, как выяснилось в ходе следственно-розыскной работы, и сам служил в карателях — в особом отряде Бишлера. По вновь открывшимся обстоятельствам против него, как и против алтыновского денщика Егорова, возбуждено уголовное дело. Подтверждает учебу Алтынова в диверсионно-разведывательной школе власовской армии и его участие в провокации в отношении подпольщиков города Теплице также этапированный из мест заключения Михаил Казаков. На руках следствия имеются и другие показания, в частности чешских патриотов Яна Холечека и Феро Климака.
И последнее преступление Алтынова — убийство жителя Красноярска Сторожева в декабре прошлого года…
На дворе стало смеркаться. Яркое, но не очень пригревное сентябрьское солнце враз упряталось в набежавших тучах; крупные дождевые капли с силой забарабанили по стеклам, по жестяному скосу распахнутого окна. Брызги дождинок испятнали пол и даже достигали письменного стола. Орлов прикрыл створки, задумчиво понаблюдал за ослепительными молниями и взялся за телефон — надо позвонить Ковалеву: пора ему заканчивать работу в Белоруссии, пора возвращаться.
63
До прихода Матусевича Саша Ковалев решил побыть на воздухе. Попрощался с Владимиром Панкратьевичем.
— Обожду Матусевича на улице. Подымлю.
— Какие планы на завтра? — спросил Шиленко.
— Буду подбивать бабки. Вечером загляну, попользуюсь последний разок вашим телефоном.
— Домой потянуло?
— Еще бы. Да и… Двадцать пять свидетелей. Девятнадцать здесь, шесть в других городах. Уже допрошены тамошними товарищами по просьбе моего шефа.
— Про ужин не забудь. Обязательно приходи, буду ждать.
Областное УКГБ занимало чудом уцелевший губернаторский особняк — памятник архитектуры XVIII века. Напротив входа — устремленный ввысь обелиск из красного полированного мрамора, воздвигнутый в честь героев Отечественной войны 1812 года. Такой же, как сто лет назад. Лишь несколько выбоин от снарядных осколков
В числе тех тридцати двух деревьев, которые уцелели в Витебске ко дню его освобождения, входили и семь вековых лип, окружавших обелиск. А рядом, крепко вцепившись в почву, подрастали и недавно посаженные молодые деревца. Уже сейчас угадывалось, что на крутом берегу Западной Двины будет густой тенистый парк.
Покуривая, Ковалев медленно дошел до береговой кручи. Левобережье — как на ладони, а на нем — страшные раны войны вперемежку с новостройками.
С болью смотрел Саша; задумался и не заметил, как подошел Семен Трифонович Матусевич. Взгляд подпольщика посуровел, губы плотно сжались. Он, конечно, видел на левобережье то, что не видел, потому что не знал, как тут было до войны, уральский парень Александр Ковалев, и заново переживал события не такой уж далекой поры оккупации фашистами его родной Белоруссии.
Матусевич предложил пойти к Пудетской пешком. Обойдя губернаторский дворец, остановился, показал на мрачное с виду здание.
— Станкостроительный техникум, политехникум до войны. При немцах размещалась служба безопасности войск СС. Отсюда выводили наших на эту кручу, спихивали вниз и заставляли обратно карабкаться. Кто одолевал, знов спихивали. Играли, пакуль человек не загублял силы. Тады пристреливали. Адсель на висельню водили — к музею. Были в музее?
— Да, работал с фондами.
— Не только тут гибли люди. Расстреливали и вешали у Смоленского рынка, в карьере кирпичного завода, подле казармы пятого железнодорожного полка… Весь Витебск в крови. Згубили немцы кажнаго трецьего витебчанина…
— Пудетская далеко живет?
— Недалека. Вон за гэтим узгоркам.
— Может, не пойдем?
Матусевич покосился на Ковалева, догадался, почему такое предложение.
— Тревожитесь, что мое настроение — дряньненько?
— Если честно — да.
— Ничого, я умею сдерживаться, Александр Григорьевич.
Приблизились к небольшому аккуратному домику, спрягавшемуся в густой зелени. Во дворе, заросшем вишенником, кто-то напевал приятным грудным голосом:
Дзявчыначка бела-бела, Где ты красачку падзела? Спадабала малайца — Спала красачка з лица.— Небось, калы з немцами зналась, красачка не спадала, а тут разом — непригожа, — недобро проворчал Матусевич.
Ковалев, слушая, придержал товарища.
Я гуляла, гапацела, Гаварыла з кім хацела. Дала ручку цераз тын, Гаварыла да не з тым.— Теперь з нами поговори, Наталья, — спугнул песню Семен Трифонович.
К калитке подошла полная, пригожая собой женщина лет тридцати трех. Матусевич был в гражданском, но, здороваясь, Пудетская назвала его старшиной, подчеркивая этим, что хорошо знает Семена Трифоновича. Подав Ковалеву вялую пухлую руку, спросила: