Горячее сердце

Наумов Г. К.

Но Савельев совсем потерял голову:

— За одну ночь с тобой — десять тысяч золотом! Хочешь?

Антонина кокетливо смеется.

— Ты поверь, я настоящий мужчина! Ты таких любовников нигде не найдешь. На, читай! — Савельев достает смятое письмо. — Как мне пишут женщины!

Антонина двумя пальчиками берет затасканный в карманах лист почтовой бумаги и вслух читает:

— «Геночка, милое мое дитя, моя ласточка, крошечка, почему мой миленький, тоскующий нежный щенок не верит своей Зайке?» Ой, да это личное интимное

письмо! Как я могу читать? — возмущается Антонина.

— Читай, читай… Не хочешь, сам прочту. — Савельев сипит. — Вот слушай, слушай, как меня любят женщины… Ага, это можно пропустить. Ага, вот… «Солнышко мое, я хочу целовать опять губенки, глазенки, зубенки, всего моего голубенького, моего безумного… Помнишь, как милый кусал Зайке лапки, а я просила: «Геночка, больно…»

— Прекратите читать чужие письма… Как вам не стыдно! — закрыла ручкой глаза Савельеву Антонина.

— Почему чужие? — засипел Савельев.

— Но разве вы — Геночка? Вы же Василий Васильевич. А письмо к Геночке.

— А-а, — ухмыляется Савельев, — это меня Зайка так окрестила. Не нравится ей имя Василий… Простое, говорит. Да к тому же, чтобы не узнали, если это письмо к кому-нибудь попадет. К примеру, жене… А псевдонимы берут не одни писаки-задаваки, но и любовники… Ха-ха!

— Да не слушайте вы его, Тонечка, — улыбается сидящий рядом Мацюсевич, — Геночка — его сын. Сыну писала Зайка, Геночка ездил с отцом в Абхазию отдыхать.

— Я так и знала, что Василий Васильевич неправду говорит.

— Нет, правду! — стукнул кулаком Савельев и упал головой на стол, через минуту он уже храпел.

Мацюсевича передернуло:

— Снова налакался… Свиньям место в свинарнике, а не в интеллигентном доме. Простите, Тонечка. Впредь никогда не приведу его к вам.

А Соколов смотрел на Мацюсевича и вспоминал, что же ему известно об этом члене «Клуба горных деятелей». Этот Мацюсевич, тоже как-то изрядно хлебнув, предложил Тоне:

— Давай сбежим с тобой за границу. Нуждаться не будем. Там в банке, в Париже, на мое имя положена кругленькая сумма. И в Лондоне тоже.

Тоня всплеснула руками.

— Ой, как интересно! Давайте сбежим! Я согласна! Я так хочу в Париж! Вы купите мне самое модное платье. У нас появится авто — длинное, черное. Альберт Людвигович, а вы не врете? Откуда у вас деньги за границей? Наследство получили?

— Не-е, Малоземов платит жалованье.

— А кто такой Мало-земов?

— Ууу, Малоземов, Антон Павлович, у-у! — воздел руки Мацюсевич. — Фигура! Главный управитель Ленских приисков, Я у него личным секретарем состоял. Он меня членом промыслового совета сделал. Когда это было? Вспомнил… В 1919 году. Осенью, да-да, в сентябре. Колчак уходил. Собрал Малоземов промысловый совет. И речь произнес: «Господа! Всем предлагаю остаться на приисках. Предпринять все зависящее от вас, чтобы сохранить прииски для владельцев. Мы еще вернемся. Я каждому

буду продолжать платить жалованье в иностранной валюте. За границей на имя каждого в банке открою счет». — Мацюсевич глотнул из бокала. — И ты знаешь, Тонечка, он же нам всем письменные обязательства выдал. А мы ему расписки. А сам он махнул в Америку. А мы — ха! — создавали впечатление, что россыпи Ленские экономически невыгодно разрабатывать. Исчерпывается золото! Правительство и поверило! И сдало в концессию «Ленагольдфильдс». А это же — Малоземов. Он один из директоров «Ленагольдфильдс». Соображаешь?

— Ой, как занятно! — хлопала в ладошки Тоня. — А вы меня с Малоземовым познакомите?

— Познакомлю. Давай сбежим за границу.

— Сбежим! Когда? Завтра? Сегодня? Я пойду собираться.

Мацюсевич протрезвел:

— Не-е-е… Я скажу когда… А сейчас пойдем со мной, пойдем, а?

— Когда сбежим в Париж, тогда и пойдем. — Антонина отстранилась.

…Приводили к Соколову и Бориса Михайловича Порватова. Заведующего подотделом металлургии при правлении Союззолото.

Порватов возвращался ив Сибири. В Свердловске задержался у Доменова.

Вячеслав Александрович словно оправдывался:

— Я его давно знаю, мы и яств всяческих захватили, и коньяка, и шампанского…

Это уже вошло в привычку: все, кто приходил к Соколову, несли в свертках, в корзинах, в портфелях напитки и снедь.

Соколов молча пожал руку Порватову, а Доменов начал расхваливать Порватова:

— Мы с ним на Кочкарских приисках служили. Он мне помог человеком стать. Эрудиция и ум — громаднейшие. Сами убедитесь! Четыре года до революции жил в Америке! На свои средства и средства хозяина — Иваницкого — специализировался по обработке руд.

А затем Доменов, оставшись наедине с Соколовым, понизил голос:

— Кстати, он, как и вы, в годы гражданской войны служил в контрразведке. Только в Минусинске. У Колчака. Вернее, у генерала Барановского. В руках Порватова — большая власть была сосредоточена. Он засылал агентов к красным, оставлял своих разведчиков при отступлении, вербовал сочувствующих, выплачивал им деньги.

— Как же ему удалось скрыться и занять такое высокое положение в Москве? — не выдержал Соколов.

— А он в Красноярске в 1920-м, приехав с Минусинского фронта, перевелся в штаб стрелковой дивизии — делопроизводителем. В штабе его никто не знал. А тут красные пришли. Бригаду да и всю дивизию расформировали. А делопроизводитель Порватов поступил на службу в золотой подотдел Красноярского совнархоза. Кстати, с ним в Минусинской контрразведке и Мисюревич трудился… Ну, Евгений Михайлович… Бывший наш управляющий Нижнетагильским платиновым округом. Сейчас заведует производственным отделом Союззолота. — Доменов был предельно откровенен с Соколовым. Он стал ему безоглядно доверять после случая с инженером Еремеевым.