Горячее сердце
Шрифт:
— Хватит разговоров! Надоела политика! Пусть царствуют Тоня и песня! — Доменов с гитарой в руках вскочил на стул: — Тишина, господа, тишина! Мы совсем забыли Тонечку. Вы посмотрите на нее. Как ей скучно с нами! Эх вы, а еще себя мужчинами называем. Тонечка, простите нас. Мы просим вас спеть!
— Спойте, — засипел Савельев.
— Спойте! — попросил еще кто-то.
— Ой, как хорошо! — захлопала в ладошки Тонечка. — А то я хотела уже уходить спать… Что будем петь?
— «Я ехала домой»! —
Все смотрели на Тоню. И она преобразилась, прикрыла лицо рукой и запела:
— «Я ехала домой, ду-ша была полна не ясным для самой каким-то новым счастьем. Казалось мне, что все с таким участьем, с такою ласкою глядели на меня… Я ехала домой…»
Тоня пела завораживающе. Все притихли.
А потом Доменов подошел к Тоне поближе, ударил по струнам, встал перед Тоней на одно колено:
— «Милая, ты услышь меня, Под окном стою Я с гитарою…»Доменов смотрел на нее снизу вверх умоляюще:
— «Так взгляни на меня Хоть один только раз, Ярче майского дня Чудный блеск твоих глаз!»Потом дели хором:
— «Что это сердце сильно так бьется, Что за тревога волнует мне грудь? Чей это голос в душе раздается, Ночь всю томлюсь, не могу я заснуть…»Хмельная грусть выжимала слезы, а Савельев откровенно плакал:
— Где вы, мои цыгане? Где вы, мои молодые годы?..
Доменов прикрыл глаза, слушая Тоню: «Как Мария поет… Еще лучше Марии…»
Тоне аплодировали долго, она стояла раскрасневшаяся, счастливая.
— Вам на сцену надо, а не сидеть дома, — целовали ей руки.
Разошлись поздно.
Когда Соколов остался с Тоней наедине, глаза ее стали глубокими, задумчивыми. А когда ложились спать, она вдруг заплакала.
— Ты чего, Тонечка? — Соколов нежно погладил ее по плечу. — Что случилось? Ты устала?
Тоня схватила его за руку, прижала к груди:
— Ой, как я устала, ой, как устала! Не могу, не могу, не могу! Ты знаешь, за кого они меня принимают? — рыдала Тоня. — За…
— Знаю, Тонечка, знаю, но потерпи. Совсем немного осталось. Ты же понимаешь, для чего нужна мне эта компания. Доменов везет меня в Москву, в «Клуб горных деятелей», к самому Пальчинскому!
— Когда ты уезжаешь? — перестала рыдать Тоня.
— Завтра, в 16 часов 20 минут, поездом Маньчжурия —
— Опять я остаюсь одна, — снова заплакала Тоня. — Как я тут без тебя с ними справлюсь, со всеми?.. С этими?..
Соколов обнял Тоню:
— Справишься. Ты не из таких ситуаций выходила. Ты у меня умница. Потерпи, потерпи, атаманом будешь! Скоро все кончится…
— Ага, скоро… Одно кончается, другое начинается…
— Тонечка, дорогая, прошу тебя, успокойся…
— А ты меня любишь, Коля?
— А ты не чувствуешь? Люблю, конечно. Да еще как!.. Но давай спать. Утро вечера мудренее. Завтра надо собрать меня в дорогу, а потом долго никуда без тебя не уеду.
— Никуда-никуда?
— Никуда.
Тоня обняла Соколова, прижалась к нему, как маленькая:
— Я не буду больше плакать.
— Верю, спи…
В ставни, сквозь щелочку, пролез лунный лучик.
Соколов смотрел на засыпающую Тоню. Непонятное чувство тоски, нежности, тревоги захлестнуло его. Сколько раз они расставались, но такого еще не было. «Старею, — подумал он, — старею!»
Глава двенадцатая
Соколов
В зеркальной двери отражались перелески, поля, речки, полустанки, станции, деревушки, мимо которых проносился скорый.
На переезде в зеркале мелькнула задранная морда испуганной лошади, сивоусый мужик, грозящий с подводы поезду, потом девчушки в длинных маминых кофтах, приветливо поднявшие ручонки.
На столике позвякивала о рюмки початая бутылка коньяка, на салфетках лежали кружочки копченой колбасы, тонкие ломтики ноздреватого сыра, куски домашнего мясного пирога с подрумяненной корочкой.
Доменов и Соколов уютно устроились в двухместном купе международного спального вагона.
— Грешен, люблю удобства, — развалился на диване-полке Доменов, — но разве мы, служители «царя металлов» — так ведь в древности называли алхимики золото? — не заслужили элементарного комфорта? Тем более что наша платина — тяжелее золота, ценнее «царя царей»! Интересно, если алхимики обозначали его символом солнца, как бы они обозначили платину?.. Ох, как в ухе звенит!
— Кто-то вспоминает, — откликнулся Соколов. — А в каком ухе?
— В левом.
— По примете, звон в левом — худой помин.
— Этого мне еще не хватало, — огорчился Доменов. — Кто меня может ругать в Москве? Разве что сам председатель «Клуба горных деятелей» Петр Акимович Пальчинский?
Соколов потянулся к рюмке:
— До сих пор не верю, что он наш руководитель. Ему так доверяет Советская власть, несмотря на прошлое. Он консультирует пятилетние планы…