Гостиница
Шрифт:
– Ножка от стола. Честное слово, я предпочел бы, чтобы это была бейсбольная бита.
– Здесь есть стол? – Шестой обретал уверенность, когда мог обсуждать вопросы жизни и смерти так, словно они были совершенно абстрактными.
Седьмой уже догадался, что у толстяка проблемы со зрением, поэтому просто показал Восьмой на перевернутый стол посреди номера. Над столешницей торчали три ноги. Выломанная четвертая стояла возле двери, прислоненная к стене. Седьмой готовился к возможному нападению.
Восьмая решила пока оставаться в стороне. Весь печальный жизненный опыт подсказывал
Она рассматривала Седьмого. Худощавый и высокий, он казался по-юношески угловатым, хотя растительности у него на теле хватало. Сексуально не слишком озабочен, либо сейчас ему просто не до того. Про себя-то она знала, что неплохо сохранилась и способна еще возбудить праведника.
– Может быть, нам следует поторопиться, если мы хотим избежать нежелательных встреч? – Осторожный Шестой выбрал чрезвычайно аккуратную версию простого вопроса: «Не пора ли отсюда сматываться?». Опережающий ответ на него он уже слышал от Восьмой некоторое время назад.
– Может быть, и следует, – ответил Седьмой, – только торопиться некуда.
– Почему это? – поинтересовалась Восьмая.
– Ты же была в коридоре и вроде не слепая.
Она почувствовала себя задетой, словно обидели ее младшего брата. Но у Седьмого явно и в мыслях не было отыгрываться на толстяке. Он выглядел слишком озабоченным собственной безопасностью.
– Скажите мне, в чем дело, – потребовал Шестой. Он пытался не моргать, но не мог справиться с собой. Казалось, оба его века дергаются по причине нервного тика.
– Скажи ему, – предложил Седьмой.
– Из коридора нет выхода, – коротко объяснила Восьмая.
– А из других помещений? – осведомился Шестой.
Седьмой мрачно улыбнулся.
– Насколько я понимаю, эти двое как раз заняты поисками. И нам очень повезет, если мы их больше не увидим. Но я так не думаю.
Им стало ясно, что он, скорее всего, прав. Прежде разрозненные сведения складывались будто фрагменты мозаики. Картинка получалась малоутешительная. И это еще очень мягко сказано.
Шестой мог представить себе и гораздо более жестокий эксперимент. Седьмой тоже не питал иллюзий относительно того, как устроен этот дерьмовый мир. Слова «справедливость» не было в его лексиконе. Но самому вдруг сделаться подопытным кроликом? Причем не в роли гражданина государства, а буквально ощутить это на своей шкуре. Подобное казалось вопиющей дикостью.
– Короче, что ты предлагаешь? – спросила у него Восьмая.
– Надо выждать.
Она и раньше встречала людей, которые в любой ситуации выжидали до последнего. Они почти не совершали ошибок. Но почти ничего и не делали. Иногда ей казалось, что они и не живут, постоянно откладывая это рискованное занятие на потом.
– Сколько дверей в коридоре? – спросил Шестой. Мало что различая глазами, он хотел иметь в голове хотя бы приблизительную схему.
– Восемь. Все номера, по-видимому, одинаковые…
– Правильно, – подтвердила Восьмая. – У меня такой же. Только картина другая.
– Мы находимся в седьмом. Это один из четырех крайних.
– Может быть, тут есть замаскированный
– Если нас не прикончат раньше, у тебя будет достаточно времени, чтобы это выяснить.
Седьмой как в воду глядел. После своего мрачного прогноза он снова взял в руку свою импровизированную дубинку.
Но напрасно.
От сильного удара дверь едва не слетела с петель. Часть коробки откололась, а замок вырвало вместе с шурупами. В проеме появился Третий – тоже с дубиной наперевес.
Восьмая успела подумать, что сцена напоминает первую встречу доисторических племен из какого-то фантастического фильма. Дикари визжали и орали, хватило проломленных черепов; потом пришел Саблезубый, и уцелевшим пришлось объединиться против нового страшного врага…
С тех пор цивилизация все-таки шагнула далеко вперед. Обошлось без леденящих кровь воплей. Мелькнула дубина Седьмого, оказавшегося справа от дверного проема у стены, и Третьего спасла только феноменальная реакция. Он отклонился, и Седьмой по инерции врезался предплечьем в косяк, после чего сделался легкой добычей. Третий дал ему ногой по яйцам, а когда тот согнулся, отправил его в нокаут мощным боковым крюком.
Седьмой свернулся на полу в уютной позе, и было видно, что принять участие в разговоре он сможет не скоро. Третий бросил взгляд на толстяка. Ему сразу стало ясно, что с этой стороны ждать атаки не приходится. Тогда он немного расслабился и повнимательнее присмотрелся к девке. Его член заметно потяжелел. Она это заметила и улыбнулась. Но не с торжеством – такого она, конечно, не могла себе пока позволить, – а призывно, словно рассчитывала извлечь выгоду из своей привлекательности.
Третий понял, что сочную бабенку он уже заполучил. В этом не было ничего необычного. Но ему всегда хотелось большего. Жажда власти пела в его голове одну и ту же старую песенку.
…Из-за широченной спины Третьего появился человек с внешностью спившегося профессора философии. В глазах у него была глубочайшая тоска, излечимая только смертью. При виде собравшихся в седьмом номере он не проявил ни малейшего интереса.
– Где еще двое? – спросил Третий, обращаясь то ли к Мясному Рулету, то ли к девушке, то ли к обоим одновременно.
– Больше никого нет, – ответила Восьмая, предвидя унижения, которым неминуемо будет подвергнут полуслепой толстяк.
– Проверь в сортире, – бросил Третий пропойце. Тот постоял некоторое время, переваривая приказ и остатки гордости, затем поплелся к соответствующей двери.
– Никого, – сообщил он после того, как заглянул и в ванную.
На полу заворочался Седьмой. Он постанывал, как искалеченная собака, но пытался подняться на ноги.
– Бей наверняка или не бей вообще, – назидательно сказал ему Третий, очевидно, не испытывая особой враждебности к поверженному противнику. – Итак, – продолжал он, проходя в комнату и усаживаясь в одно из двух кресел, – предлагаю кое-что обсудить… Ты, конечно, неплохо смотришься, но можешь присесть, – небрежно заметил он в сторону Восьмой и ногой подтолкнул к ней второе кресло.