Готы
Шрифт:
— А-а, занят… Я вот тут в Интернете на сайте «ХИМ» объявление нашла про концерт в канун Халлоуина: там группа какая-то немецкая будет. Ты не собираешься туда, не собираешься?
— Как же, готик-парти! Собираюсь, — кобянился Благодатский.
— Мне тоже так хочется, а я — ничего такого не знаю… Возьмешь меня с собой?
— Возьму, отчего не взять? — соглашался. — Только — нам с другом западло на всю ночь там оставаться на дискотеку: мы скорее всего — в гости к кому-нибудь свалим…
— К кому же?
— Ну, не знаю… Может, пригласит кто — из знакомых…
— Я тоже на ночь — не останусь: мать обещала позвонить домой, проконтролировать — вернулась я или нет. Если хотите — приглашу к себе, у меня — несколько дней никого не будет.
— Э-э, мы подумаем… Там, короче, видно будет. Ты — приезжай на станцию метро Бауманская — в семь: встретимся. Билет-то у тебя — есть?
— А как же, а как же! Давно купила!.. — отвечала Белка.
«Экая предусмотрительная: ничего не знает, пойти не с кем, а билет — купила! Ну-ну…» — думал Благодатский и выключал телефон.
Следующим днем, пораньше, начинали с Неумержицким — потреблять алкоголь, чтобы привести себя в достойный вид до начала концерта: жалели денег на дорогие клубные напитки. Покупали и распивали бутылку коньяка, заедали — приготовленной на скорую руку пищей.
— Поедем сегодня ночевать — к знакомой, которая с нами вчера напросилась, — рассказывал Неумержицкому. — Она собою — не фонтан, зато развратная. Правда, не очень понятная: я раз у неё был, хотел выебать — так она странно так себя повела, что потом — решил не звонить даже. Ждал, чтобы сама позвонила. Ну вот и позвонила, теперь вписка есть реальная…
— Нравится мне — как ты девок развратными определяешь: достаточно, кажется, губы поярче закрасить — и уже: развратная. А вообще — это хорошо, не нужно будет к моей — через весь город ночью тащиться… — опрокидывал рюмку коньяка Неумержицкий.
— Ну да, а до неё там от Бауманской — рукой подать… Моментом доберемся. Только ты, Неумержидский, обещай мне вести себя — хорошо, тихо и не выебываться.
— Да что я, много выебываюсь, что ли? — возмущался.
— Не много. Но иногда — случается. От этой девки — еще не известно, чего следует ждать. А мне сильно хочется ее выебать, очень сильно, понимаешь?
— Да на здоровье, на здоровье… Пусть все будет так, как ты захочешь, рыцарь. Только ты по крайней мере бухать мне не препятствуй, ладно?..
Приезжали на станцию метро «Бауманская», встречались с Белкой. Почти высокая, в серой шубе и сапогах на длинном каблуке с пришпиленными побоку — тонкими металлическими розами, стояла она, прислонившись к метрополитенному столбу: ждала. Здоровалась с подошедшими:
— Привет, привет! — и знакомилась с Неумержицким.
Поднимаясь эскалатором на улицу, он — тихо спрашивал Благодатского:
— А отчего — у нее такая фигура странная? Даже под шубой заметно…
— Спортом перезанималась. Да ладно, важно что ли: не детей же с нею заводить… — отмахивался. — Ты на лицо ее хорошо посмотрел?
— Думаю — должна отлично брать в рот, — со знанием дела кивал и оценивал Неумержицкий. — На этот раз если ты и преувеличил развратность,
Выходили на улицу и темным предноябрьским вечером шли дворами к недалекому клубу, в котором скорым временем начиналась Халлоуин готик-парти. Дорогой — разговаривали и смеялись, покупали себе и Белке спиртные напитки. Курили.
— Я вот — прошлым годом на Халлоуин ходил в другой клуб: охуенно круто было! — хвастал Неумержицкий. — Группа приезжала: заебательская, и я так нажрался — просто пиздец!.. Там пацан был, представляете, в костюме — а-ля маркиз де Сад, и девка с ним: так они во время концерта в сторону к стенке отошли, платье ей сверху приспустили и этот — давай ее плетью хуячить!
— Что, взаправду, взаправду? — делала большими глаза — Белка.
— Да нет, конечно же: изображали просто. Народ кругом столпился, готы такие мрачные, и смотрели как он орудует…
— Пацан-то этот небось — тощий был и на гардеробщика похожий! — ржал Благодатский.
— Ни хуя! Ни хуя! Откормленный, здоровый, и рожа толстая, и парик — все как надо. А какой в том клубе мерзкий гардеробщик, так бы и уебал ему: если б мог!
— Де Сад толстым стал только когда его под конец жизни из тюрьмы выпустили… — говорил Благодатский.
— А откуда ты знаешь? — спрашивала Белка.
Удивленно взглядывал на нее и ничего не отвечал: шел молча, курил и смотрел в стороны: на редкие деревья, качавшие ветвями и швырявшие в осеннюю грязь жухлыми листьями.
Подходили к дверям клуба и видели толпу запускаемых во внутренности порциями готов: черные, пьяные, с боевой угольной раскраской на бледных лицах, стояли они и трясли длинными волосами и серебряными украшениями — ждали своей очереди. Беседовали и допивали недопитое.
Пристраивались к готам: так, чтобы оказаться максимально близко к дверям. Рассматривали странные виды окружавших, вырядившихся в честь большого одноразового праздника — кто во что горазд.
— Не, ты только посмотри! — пихал Благодатский Неумержицкого в бок и показывал ему девку, лицо которой казалось покрытым растрескавшейся штукатуркой, поверх которой виднелись многие сережки и гвоздики пирсинга: находились везде: в губах, носу, щеках, бровях, подбородке. — Она и так — страшна, как смертный грех, а еще и — замазалась чем-то и висюлек навтыкала! Кто же ее такую ебать-то станет?
— Ну, зря ты так… — осаживал товарища Неумержицкий. — Это же — эксклюзив, такой девки днем с огнем нигде не сыщешь: для любителей экзотики, уставших от повседневной банальности — самое то!
Ржали. Белка недоумевала, глядя на них. Спрашивала:
— Вы что, всегда так — девушек обсуждаете?
— Нет, не всегда, — отвечали. — Просто — мы пришли сюда развлекаться, вот и развлекаемся! И тебе советуем — то же…
Через некоторое время с тремя готами — протискивались вперед и заходили в клуб. Отдавали на разрывание красные полоски билетов, сдавали в гардероб верхнюю одежду. Белка оказывалась в черном до колен платье с серебристой надписью поперек груди. Благодатский и Неумержицкий — в черных рубашках и брюках.