Готы
Шрифт:
Закуривали и шли по кладбищу. Говорила:
— Ты хотел — чтобы мы вдвоем были, так вот: дома в соседних квартирах люди, а тут ни души и тихо!
— Отличная идея, — соглашался Благодатский. — И не слишком холодно. А потом — возьмем мотор, и — домой, в теплую постель?
— Конечно…
Там, где проходили они, оставались следы ног, а кругом — высились из ярко-белого — черные деревья, кресты и каменные ангелы с шапками снега на головах. На центральной аллее горели фонари и искристо блестело всё, политое их ярким в темноте зимней ночи — свете.
Добирались до художников, останавливались там. Смотрели на часы: оставалось немногим более десяти минут до начала нового дня, года и месяца. В ожидании — ставили шампанское в сугроб, обнимались и целовались: сближаясь телами сохраняли тепло и делали приятное друг другу.
Когда подходило время и догоняла минутная стрелка часовую —
— Блядь! — из-за того, что — теплое и неаккуратно вынутое из сугроба, выстреливало оно неожиданно темно-розовой пеной, щедро поливая снег ближайшей могилы. Попадало несколько капель — на надгробие.
Смеялась и подставляла язык под бившую из горла бутылки струю: когда прекращалась — пили по очереди: не имея специальной посуды — просто лили в рот. Радостно дымили первыми в наступившем году сигаретами.
И почти сразу вслед за этим просыпались вдруг с темного неба легкие снежинки: делалось еще теплее и совсем не хотелось никуда уезжать. Гуляли тогда среди могил, разглядывали украшенное и спрятанное зимой. Находили могилу с большой гранитной площадкой формы квадрата: блестела от ровной простыни снега: звала зайти. Заходили и оказывались словно в маленькой комнате, стенами которой служили могильные ограды и деревья, а крышей — небо.
— А давай — танцевать! — предлагал вдруг.
— Давай, — соглашалась.
Они брались за руки и танцевали что-то безумное, похожее на вальс, но — без ритма и без музыки: прислушивались только к гулким стукам собственных сердец и скрипу снега между подошвами и гранитом. А с высокого черного неба сыпались на них хрупкие снежинки и спокойно смотрели холодные острые звезды.
Благодатский совсем почти забывал о своем серьезном замысле, спокойно и радостно встречал весну и провожал ее месяцы: первый и второй. Солнце за то время успевало совершенно растопить снег, грязными асфальтами убежавший в сточные канавы. Нагревало постепенно деревья, из ветвей которых возникали почки, готовые разрываться листьями. А вместе с ними принимались тянуться вверх и разрастаться — дни: делались все дольше, все теплее. Откусывали постепенно кусочки у темных ночей, не боялись приближаться к ним так близко, что — не выдерживали и тоже светлели и нагревались.
Благодатский все чаще пребывал вне дома: гулял по улицам и кладбищу: один, с ней, с Неумержицким и Леопардовым. Оказывался в помещениях только совсем поздними часами и тогда — совокуплялся, читал и размышлял о различных предметах.
Одним днем — напоминал ему Неумержицкий о давнем намерении. Говорил:
— Что, зассал могилу раскапывать? Ничего удивительного: хуйню какую-то придумал… Что, вечером гуляем?
— Ничего я не зассал! — возмущался. — Выжидал просто: когда станет тепло и светло, теперь вот скоро уже… Да, хули тянуть! Сегодня домой уезжаю, и пока не сделаю — не вернусь!
— Что ж, прощаемся на веки… — ржал Неумержицкий. — Не забывай обо мне — там, в родном ауле!
— В каком еще на хуй — ауле… Через три дня максимум возвращусь с победой, вот увидишь. Мы с тобой еще коньяка из черепа выпьем, по любому — выпьем!
— Свежо предание, да верится с трудом, — не верил и качал головой. — Смотри — не вляпайся: попадешь там на ментов или еще на какую поебень…
— Да уж это я постараюсь, постараюсь! — соглашался Благодатский и собирался ехать домой.
Ехал. Сидел в автобусе и наблюдал за долгой, тянувшейся многие километры дорогой. Видел в окно разное: в одном месте — клали асфальт: ссыпали и раскатывали горячую черную массу рабочие в оранжевых униформах, все как один — ближние иностранцы, темные и грязные. В другом — они же: вычищали из кюветов застоявшийся послезимний мусор, сваливали его на тачки. Вывозили куда-то. Тут и там виднелись среди деревьев и домов вдоль дороги — небольшие заведения, торговавшие сомнительной пищей — восточного характера и невысоких цен. Замечал на дверях такого — лист бумаги с надписью: «Кафе закрыт». «Вот блядь, чурки ебаные!» — думал Благодатский. — «Даже написать ни хуя по-русски не могут, а лезут во все дыры. Поубивал бы пидоров! И ощущение такое, что наши — работать совсем уже не могут: могут только водку пить… И рулящие этими работами — хороши: я скорее бы ноги переломал, а — нашел бы русских непьющих мужиков, чем взял хачей! Суки наглые, лезут и лезут, тащат один другого: Узбекское царство, блядь!»
Приезжал домой — вечером и проводил его вместе с родителями. Радовались неожиданному прибытию: расспрашивали, хвалили успехи учебы. Суетились на кухне. С удовольствием просиживал так до глубокой ночи: повествуя родителям
Просыпался утром, вставал и отправлялся. Складывал маршрут так, чтобы пройти центром города: хотел посмотреть его при свете дня, а уже оттуда — свернуть и добраться до вынесенного за город кладбища. Проходил и поражался тому, с какой скоростью рушатся частные дома-одноэтажки и возводятся на их месте — новые, большие, вместительные. Думал: «Это так, это правильно. Нужно жить, нужно развиваться: на хуй стоят старые развалины, чуть ли — не из бревен без гвоздя срубленные? Там даже печи кое-где остаются до сих пор, дичь какая… Только кто будет жить в этих новых домах? Кто?..» Тут и там — попадались на пути ему: гопники, менты и узбеки с таджиками. Вспоминал, что раньше — дружил с жившими тут, играл в прятки: кустами, росшими вдоль ровных линий аккуратных домов с облуплявшейся от солнца краской: синей, зеленой, коричневой. Принимал неизбежное многоэтажное, и в то же время — вспоминал прошедшее и внутренне противился свершающемуся негативу. Не хотел видеть места родного города — заселенными глупыми и злыми ближними иностранцами, раздражался встречаемыми повсюду и отличаемыми друг от друга лишь наличием и отсутствием серой формы — ментами и гопниками.
Сворачивал и добирался прямой дорогой до поля с виляющей к воротам кладбища — неровной тропинкой, окруженной пучками сухой бледной травы, из-под которой начинала уже выглядывать несколькосантиметровая зеленая. Проходил тропинкой до ворот, заходил на кладбище: задумавшись, двигался знакомым путем и попадал — к обнесенным голубоватой оградкой могилам родственников: пра- и просто — дедушек и бабушек, родных и не слишком. Вспыхивала вдруг мысль: «А вот что, если бы какой-нибудь пидор вздумал вдруг могилу моего деда разрыть? Да еще и для того, чтобы — заработать денег!.. Пиздец просто… Хотя вряд ли кто станет совершать подобное для написания художественного произведения, и вообще: зассут. Это только я такой, да еще немногие: самые дикие, из бывших стран союза — у них там жрать нечего, они уже собственные кости продавать готовы скоро будут. Но все равно — нехорошо, да и не по-православному как-то. Осквернение… Хуй с ним, с уголовным кодексом: срать я на него хотел, да и на всех ментов пидорских тоже!.. А вот старушку какую-нибудь жалко: за что ей такую дрянь делать? Она честно всю жизнь вкалывала — как могла, и не виновата же она, что под такими мудаками и уебками страна была и есть, не виновата и в моем нынешнем положении. А может, отчасти и виновата — но по хую…» Смотрел на высокие коричневые кресты крытого лаком дуба, на посыпанные песком холмики. Вспоминал про нательный крестик, одетый на него давно когда-то священником церкви соседнего села: легкий, из дешевого металла и с почти облезшей краской. Доставал его из-под воротника рубашки, трогал и разглядывал. Пытался разобрать выдавленные на концах крестовых перекладин — буквы. Понимал вдруг: не сможет ничего разрыть. Следом за состоянием, близким к полному душевному покою и почти умилению, что редко случалось, — вдруг чувствовал знакомую злобу на самого себя: клубами поднималась изнутри, путала мысли. Заставляла скорее колотиться сердце и бежать по венам — кровь. Говорил себе: «Эй, ты! Мудило Благодатский! Неужели так легко отступишься, так просто сдашься? Понятия понятиями, но ведь — никто за тебя ничего не станет делать… Охота, что ли, впрягаться и начинать пахать на ублюдков за гроши? Или писать от руки, а после — напрашиваться в гости к московским друзьям, чтобы — набирать у них на компьютерах, а после — уходить и благодарить? Нет, ни хуя ты так не сделаешь! Нет, ты придумаешь что-нибудь!»
Хотелось броситься на ближайшую могилу и начать разрывать ее — голыми руками. Не делал этого, сдерживался. Шел дальше по кладбищу и представлял, как бы выглядел он — если бы не сумел себя контролировать: одетый в черное, с разметанными волосами и безумным взглядом, черпающий горстями стоя на коленях — посыпанную желтым песком землю могилы: теплым майским утром, под раскрывающими первую зелень деревьями. Внезапно вспоминал, что — на самом краю кладбища видел как-то прогуливаясь со знакомой девкой — заброшенные могилы. Низкие, кривые, с кустами рвущейся из них зелени: лебеды и прочего — смотрелись они жалко и убого.