Говардс-Энд
Шрифт:
Ко всякому настроению Леонарда Джеки была равно безразлична. Когда ужин был готов — но не раньше, — она вышла из спальни со словами:
— Но ты же меня любишь, правда?
Они начали ужин с супового кубика, который Леонард только что растворил в горячей воде. За супом последовал язык — усеянное пятнышками мясо цилиндрической формы, чуть покрытое желе сверху, но зато с большим количеством желтого жира внизу, — и в завершении трапезы был съеден еще один растворенный в воде кубик (ананасового желе), который Леонард приготовил раньше. Джеки ела, в общем, с удовольствием, время от времени поглядывая на своего мужчину беспокойными глазами, которым ничто в ее внешности
После ужина они выкурили по сигарете и обменялись несколькими соображениями. Джеки заметила, что «портрет» был разбит, а Леонард нашел случай ввернуть, уже во второй раз, что после концерта в Куинс-Холле он сразу пошел домой. Вскоре она снова уселась к нему на колени. Как раз на уровне их голов за окном взад-вперед топали жители Камелия-роуд, а семья в квартире на первом этаже начала петь: «Внемли, душа! Грядет Господь».
— Это пение меня слишком угнетает, — сказал Леонард.
Джеки, решив на этот раз поддержать беседу, сообщила, что ей мелодия нравится.
— Нет, я сыграю тебе что-нибудь получше. Ну-ка, дорогая, поднимись на минутку.
Он подошел к пианино и пробренчал пьеску Грига. Леонард играл плохо и вульгарно, но представление прошло не без последствий, ибо Джеки сказала, что ей, пожалуй, пора в постель. Когда она удалилась, юноша мысленно обратился к другим предметам, задумавшись о том, что говорила о музыке эта странная мисс Шлегель — та, что так гримасничала во время разговора. Со временем в его мысли прокрались зависть и грусть. Там, в Куинс-Холле, была девушка по имени Хелен, утащившая его зонтик, молодая немка, которая мило ему улыбнулась, герр такой-то, тетушка такая-то и еще брат — все те, чьи руки держат в руках этот мир. Все они поднялись по той узкой, богато украшенной лестнице в доме на Уикем-плейс и расположились в какой-нибудь просторной комнате наверху, в которую ему никогда не войти, даже если бы он читал книги по десять часов в день. Все его постоянные старания тщетны. Некоторые рождаются, принадлежа образованному классу, а остальным лучше заняться тем, что проще. Уверенно смотреть на жизнь и видеть ее целиком — удел не таких, как он.
Из темноты за кухней послышался голос:
— Лен?
— Ты легла? — наморщив лоб, спросил он.
— Угу.
— Хорошо.
Вскоре она позвала его снова.
— Мне хочется дочитать главу.
— Что?
Леонард заткнул уши, чтобы ее не слышать.
— Что такое?
— Хорошо, Джеки, ничего такого. Я книгу читаю.
— Что?
— Что? — переспросил он, подражая ее усилившейся глухоте.
Вскоре она позвала его снова.
Рёскин к этому времени уже посетил Торчелло и велел своим гондольерам отвезти его в Мурано. [14] Скользя по шепчущим водам лагуны, он размышлял о том, что мощь Природы не может уменьшиться из-за глупости, а красота ее не может увянуть из-за нищеты таких людей, как Леонард.
7
— О, Маргарет! — воскликнула тетушка Джули на следующее утро. — Случилось такое несчастье! Я никак не могла застать тебя одну.
14
Торчелло и Мурано — острова Венецианской лагуны.
Несчастье оказалось не таким уж серьезным. Одну из меблированных квартир в богато обставленном доходном доме напротив сняло семейство Уилкоксов, «без сомнения, приехавшее
Маргарет выслушала новость спокойно, поскольку не считала, что приезд Уилкоксов омрачит Хелен жизнь.
— Хелен никак не назовешь девушкой, лишенной интересов в жизни, — объяснила Маргарет. — Ее голова занята множеством других вещей и других людей. С Уилкоксами был фальстарт, и теперь она не меньше, чем мы, будет стараться их избегать.
— Для столь умной девушки, как ты, дорогая, эти рассуждения весьма странны. Хелен не удастся их избежать, если они поселились прямо напротив. Она может встретить этого Пола на улице. И ей придется по крайней мере поклониться.
— Конечно, она должна будет поклониться. Но послушайте: давайте лучше займемся цветами. Я хотела сказать, что потребность интересоваться Полом исчезла, а значит, и все остальное не важно. Я рассматриваю этот злополучный эпизод (когда вы проявили к Хелен такое участие) как операцию, в ходе которой убивают нерв. Нерв мертв, и больше он ее не побеспокоит. Имеют значение лишь те вещи, которыми человек интересуется. А поклоны, даже оставленные визитные карточки, даже приглашение на обед — все это мы можем предложить Уилкоксам, если они сочтут наши действия уместными. Но другое, важное, никогда более не повторится. Неужели вы не понимаете?
Миссис Мант не понимала. И в самом деле, Маргарет высказала довольно сомнительное утверждение — что чувство, интерес, однажды так ярко вспыхнувший, может бесследно исчезнуть.
— Кроме того, имею честь сообщить вам, что мы тоже Уилкоксам надоели. В свое время я вам не рассказала — вы могли рассердиться, а у вас и так достаточно поводов для переживаний, — но я написала письмо миссис Уилкокс с извинениями за доставленные неприятности. Она мне не ответила.
— Как невежливо!
— Не знаю. Может, разумно?
— Нет, Маргарет, это крайне невежливо.
— В любом случае обнадеживающе.
Миссис Мант вздохнула. Завтра она уезжала в Суонидж, как раз тогда, когда племянницы особенно в ней нуждались. О многом приходилось сожалеть. Например, как великолепно она отвернулась бы от Чарльза, если бы столкнулась с ним лицом к лицу. Один раз ей уже довелось его увидеть — Чарльз давал распоряжения швейцару. И, кстати, выглядел в своем цилиндре совершенно по-простецки. Но, к сожалению, он стоял к ней спиной, и хотя она все-таки отвернулась от его спины, это нельзя было считать настоящей демонстрацией пренебрежения.