Говорящие с...

Барышева Мария Александровна

– А как же мальчишка?
– Шталь кивнула на Севу, который смотрел на Юлю во все глаза, и по его лицу медленно расползались недоверие и разочарование.
– При чем тут он? Он никогда там не был! Да даже если б и был - неужели...

– Был. Его часы...

– Я купила их сегодня в антикварном магазине! Он не был там, они тебе соврали! Они тоже умеют врать, как и мы!

– Даже не в этом дело, - Юля пожала плечами.
– Дело в том, кто вы с ним такие. Я слышала, о чем вы говорили. Они-то не поняли, но я знаю. Вы такие же, как мой сын, как я...

– Мы совершенно не такие, как ты!
– сквозь зубы сказал Сева.

– В любом случае, - Юля отступила еще на шаг, - таких, как вы, быть не должно. Для вашего же блага. Не успеете разочароваться.

Я умею делать удивительные вещи, более удивительные, чем мой сын, но он умирает, и я ничего не могу с этим поделать. Переводить его время бесполезно. Его можно лишь растянуть. Мальчик - инвалид, я понимаю... Но если б он был здоров, он бы тоже не помог. Тоже бы смотрел. Здесь все такие.

– Сумасшедшая!
– взвизгнула администраторша и вздрогнула, сама испугавшись своего голоса. Юля чуть склонила голову и, казалось, тщательно обдумала это заявление.

– Возможно, - сказала она, стащила с пальца кольцо и бросила его Шталь.
– Лучше возьми его себе, мне не стоит носить столь болтливый камень. Кстати, ты была права насчет Пашковского. Это он для меня все устроил. Должен был прийти Иванов, я ему звоню и в последний момент узнаю, что этот идиот отдал приглашения Игорю. А Игорь договаривался с молодой Юлей. Игорь бы мне все испортил, а держать его где-то взаперти опасно. И вдруг вместо Игоря такой сюрприз! Я запомнила твои часы. Они тебя терпеть не могут, знаешь ли.

– Опасно?!
– снова взвизгнула администраторша.
– А других не опасно?! Где остальные?! Что ты с ними сделала?!

– Ничего, - удивилась Юля.
– Они просто ушли. Господи, дурачки вы мои, это же они вас приковали. Думаете, я бы одна справилась?! Все дело в подборе персонала, Марина Андреевна. Официантка Света - Димкина невеста. Остальные - его друзья. Они были не против. Разумеется, я не рассказала им всего, они уверены, что это лишь злая, хоть и справедливая шутка, а Сева все так же заперт в комнате наверху. Через два часа они вернутся, чтобы вас отпустить, но... думаю, они опоздают. Ладно, - она помахала ладонью, - пойду поищу Колю, негоже ребенку бегать одному. Да и от меня здесь уже ничего не зависит.

– Останови часы!
– потребовала Эша, пытаясь одновременно смотреть на Юлю, на дверь, на часы и на собственные неумолимо растущие ногти.

– Я не могу этого сделать, - сообщила Юля с фальшивой удрученностью.
– Я же сказала, от меня здесь уже ничего не зависит. Видишь ли, им слишком нравится то, что они делают. Они меня не послушают. Они играют. Они хоть и старые, но как ребенок - злой ребенок, которому выпала возможность вволю похулиганить. И знаете, - она заговорщически подмигнула Эше, - я совсем не против этого. Вот, - Юля наклонилась и, положив бутылку на пол, толкнула ее, бутылка медленно покатилась по дуге и остановилась возле ног Артема, - поможет вам скоротать время.

Быстро развернувшись, она вышла, громко хлопнув дверью и оставив взметнувшиеся ей вслед крики плескаться в запертом зале. В бассейне все так же весело шлепали хвостами тиляпии, и Шталь машинально подумала, что Сева был прав. Быть тиляпией было совсем неплохо.

– От сука, а!
– взвыл Артем.
– Да я тебя... и твой коньяк... да чтоб ты своим вонючим коньяком!..

Завершив крик, он подхватил бутылку и принялся проворно отвинчивать крышку, на которую немедленно устремились несколько пар жаждущих глаз. Сева тихонько шепнул Эше:

– Ну, вот теперь, кажется точно все.

– Нет!
– прошипела Шталь, глядя на разгоняющиеся стрелки часов.
– Не верю! Быть этого не может!

– Я бы предпочел умереть от старости, - меланхолично продолжил Сева.
– Только не сходить с ума. Я уже был сумасшедшим, хватит!

– Замолчи или я тебе организую третий вариант!

Сева заметил, что Эша хотя бы сейчас могла бы изволить вести себя по-человечески, но Шталь не ответила. Она смотрела и смотрела на часы, смотрела, как вновь ссыпается в никуда ее время. Она не испытывала к ним ничего, кроме естественной злости, тогда как к цепи на ее ноге могла даже отыскать в себе немного

сочувствия. Цепь лишь держала ее на месте, как и полагается цепи. Часы ее убивали, что вообще-то никак не входило в круг их обязанностей. Но в делах Говорящих ненависти к собеседнику нет места. Ничего не выйдет, если ненавидишь и если злишься. Полюбить - невозможно, а фальшивку они могут раскусить - чужой собеседник, познавший истину и сердце сумасшедшей. Но можно попытаться понять... Как понять часы? Вещь, которая связана со временем, но сама им не является. Вещь, о которой большинство вспоминает лишь тогда, когда нужно знать о минутах, о скорости течения каких-то событий - вещь, которая сама по себе не имеет никакого значения. Посредник. Чернорабочий, которого хозяин может обвинить в собственных ошибках. Как часто людям не хватает времени, но время нельзя оскорбить, его нельзя ударить, его нельзя наказать. Часы можно. С ними можно сделать все, что угодно, хотя обычно это не их вина, что вам хочется еще поспать, что вы что-то не успели сделать вовремя, что вы куда-то опоздали, что-то пропустили, что ваше время вообще заканчивается или идет слишком медленно. Сколько раз она сама сбрасывала с тумбочки звонящий будильник или ругала его последними словами? Сколько раз она смотрела на наручные часы, на настенные, на уличные и злилась из-за того, что они показывают не то время, которое ей нужно? Возможно, она и злилась на время, но большей частью эта злость доставалась часам. Люди выставляют часы и воображают, что могут управлять временем, люди упускают время и воображают, что временем управляют часы. Сколько в свой адрес слышали и чувствовали ее собственные наручные часы за три года? Сколько всего ощутили эти за сотню лет? Каково это, когда тебя так долго обвиняют в чужих проступках, всегда подчиняться чужим потребностям и желаниям - точь в точь, как на ее старой работе? И что бы ты сделал, если б вдруг получил возможность сделать что-то по своему желанию? Она, например, чуть не проломила своему редактору череп его же хрустальной пепельницей. А что бы сделали часы? Посредники между временем и человеком. Доставили бы ему изрядную порцию времени по своему усмотрению? Или отняли бы все, что тот уже получил? Да, это можно понять... это вполне справедливо...

абсолютно справедливо

и в этом есть своя прелесть

и это весело

это как игра, и если они и мстят, то вовсе не за Юлиного сына, а только за себя. И те наручные часы делали то же самое. Может Юля и попросила их начать хулиганить, когда ей надо, но дальше они делали все только так, как надо было им. Да

ты понимаешь

она понимает. Конечно, это не любовь. Но это уже и не ненависть. Это даже, если хотите, сочувствие. А они еще хорошо держатся. Она б на их месте... а они гуманны даже в своей мстительности, да.

Ох да, это намного лучше, чем раньше... так было плохо... так устали...да...

Шталь, осторожно облизнув губы, моргнула несколько раз, но ничего не пропало. Они ощущались - да, ощущались, и стрелки явно замедляли свой ход, как замедляет свои шаги человек, начиная прислушиваться к словам идущего рядом. Они вовсе не ощущались злым ребенком, как сказала Юля. Они ощущались, как ощущается женщина средних лет, жалующаяся доброй знакомой на превратности своей нелегкой жизни. Это была игра - злая, мстительная игра, смешанная с любопытством, но ее можно было понять. Говорят, что от ненависти к любви один шаг. От понимания к ней гораздо ближе.

"Пожалуйста, перестаньте, - мысленно сказала она им, да и слова ли то были?
– Остановитесь. Мы все наигрались вволю. Мы все получили то, что следовало. Выставьте нас по нашему времени".

Стрелки запнулись на двенадцати и нелепо задергались из стороны в сторону, словно никак не могли решить, куда им двигаться дальше. Маятник задрожал на отлете, потом качнулся вниз и застыл. В часах что-то громко щелкнуло, охнуло, и стрелки, последний раз блеснув в стремительном движении, обрушились на половину шестого, и в то же мгновение на Эшу выплеснулась забытая гомонящая атмосфера зала. Никто больше не слышал. Никто не знал. Никто не понял.