Грабители
Шрифт:
Лошадь встала, всадник соскользнул наземь. Я почувствовал руку Мэри вокруг моих плеч, она прижимала меня к земле.
— Он не должен нас увидеть, — прошептала она.
— Кто это?
— Мне кажется... Боюсь, не знаю.
Лошадь была между нами и седоком. Мы видели ноги человека под ее брюхом, более ничего. Он шагнул к кромлеху и проник внутрь через каменную осыпь.
— Он пошел внутрь, — отметил я.
— Никто не отважится проникнуть внутрь. Лошадь опустила голову и щипала траву.
Она шагнула вперед, повод не сдерживал ее. Только один
Мы услышали клацанье металла о металл. Затем стук сапог о камень. И порыв ветра, взвывший в кромлехе, как погибшая душа.
В этот момент человек снова появился снаружи. Но по-прежнему мы могли видеть только его ноги, пока он не взобрался в седло. И тут он превратился в какой-то серебристый след, во что-то потустороннее. Он держал что-то громоздкое, кубическое, подвесив это перед собой, прежде чем схватить поводья и тронуть лошадь пятками. Он развернул животное.
— Ты не видишь, кто это? — спросил я.
— Я не уверена, но он похож на дядю Саймона.
Кто бы это ни был, но он ускакал быстрее, чем прибыл, через холм и прямо на юг, к морю.
— Пошли! — сказала Мэри. Но я уже был на ногах, и когда мы рванули в противоположных направлениях, то оба удивленно обернулись и замерли.
— Ты куда? — спросила она меня.
— К кромлеху.
— Зачем?
— Мы должны узнать, что там, внутри. Мэри ужаснулась:
— Туда нельзя.
— Мы должны узнать.
Я двинулся к цели, и Мэри кинулась за мной.
— Джон, прошу тебя! Это проклятое место. Кто войдет — умрет!
Я шагал, не обращая внимания на ее мольбы, даже когда она попыталась меня схватить. Она споткнулась, упала, продолжая умолять, протянула ко мне руку. Но меня несло прямо к кромлеху и прямо в дыру.
И вот я внутри. Свистит ветер. Странное зеленоватое свечение исходит от заросших лишайником стен, жуткие светящиеся пятна, как будто глаза из тьмы. Мне казалось, что камни наблюдают за мной, за моим движением к дальнему от входа камню, где я обнаружил то, что ожидал найти. Они были сложены штабелем, я схватил ближайший и выкинул его наружу. Я услышал, как он прогрохотал о камни, и, когда я вышел, Мэри уже держала его в руках.
— Вот за этим Эли меня и посылал.
— Фонарь, — сказала она
— Маяк, — поправил я ее.
Мы побежали к дому с фонарем, болтавшимся между нами, каждый держался одной рукой за металлическую его дужку. Фонарь раскачивался, створки его хлопали, открываясь и закрываясь, их звяканье напоминало колокольный звон.
Дверь конюшни была распахнута, но мы пробежали мимо. Мы оставили фонарь на крыльце и ворвались в дом. Мэри громко звала дядю, но он не откликался. Никого не было. Когда мы вернулись в конюшню, то убедились, что черной лошади Тоже нет на месте.
— Это не может быть дядя Саймон. Только не он.
— Тогда где же он?
— Я не знаю. Но обязательно узнаю.
Мы взнуздали пони и поскакали на юг. Перед выходом на дорогу на последнем подъеме пустоши мы повернули и на западе увидели судно.
Это был призрак во тьме, пытающийся
Это была жуткая и одновременно прекрасная картина, выдержанная в черно-серых тонах. К западу в море вонзалась Сморщенная Голова, к востоку лежал Нордграунд, между ними простиралась огромная бухта с судном в середине. Оно пробивалось к Сморщенной Голове, принимая на бушприт каждую волну, каждый раз выбивая мощный фонтан брызг.
На утесах были люди, человек не менее сорока, рослые и приземистые, тощие и пухлые, дети, мужчины, старухи... Они нависали над краем, как вороны на крыше, и внимательно следили за морем и его игрушкой.
Ветер и волны на ярд отшвыривали судно к берегу за каждые десять, оставленные за кормой. Его главный парус внезапно исчез, казалось, вжался в рею. Паруса затрепетали при развороте судна, хлопнули, и вот уже парусник, замедлив движение, развернулся к Нордграунду, к другой стене своей темницы.
С утесов раздался стон, вопль отчаяния. Высокий мужчина поднял над головой кулак, грозя судну. Толпа взвалила на плечи свое орудие — кирки, багры и топоры и потянулась длинной неровной линией в направлении Нордграунда.
Я пытался разглядеть Саймона Могана, но не видел ни его, ни черной лошади. И ни один человек в этой группе не нес фонарь.
Когда они проходили мимо нас, одинокий голос запел. К нему почти сразу же присоединились другие, и вот уже все они — мужчины, женщины, дети — пели, выводя медленный и скорбный гимн:
Снизойди, о Господь, К молитве рабов, Вопиющих к тебе С крутых берегов. Если там моряки И крушенье грядет, Пусть добыча моя От меня не уйдет. Молю Тебя, Пошли их сюда! Молю Тебя, Пошли их сюда!Мэри цокнула языком, и ее пони отошел назад, за бугор холма. Мой последовал за ним сам, как будто они были связаны. Мы убрались подальше и поползли в укрытие садика Мэри.
Мы ничего не могли сделать, чтобы изменить ход событий: судно или обогнет мыс, или не справится со стихией. Ветер для него был все равно что неустойчивый песчаный склон с осыпающимся песком. На каждый ярд подъема на таком склоне соскальзываешь на какое-то расстояние обратно. Около часа или немного больше оно рвалось к мысу, пока не превратилось в какую-то неясную тень в отдалении. Тут оно снова развернулось под ликующие вопли толпы.