Графиня Козель
Шрифт:
Анна не вставала еще с постели и требовала, чтобы Август был все время с ней. Однажды утром королю доложили, что из Варшавы прибыли срочные депеши (у короля были там еще приверженцы). Он собрался было идти, но Анна попросила позвать министра Бозе с бумагами к ней в спальню. В этом не было ничего странного. Деспотичной, властной воле Козель король никогда не противился. Министра Бозе впустили в спальню.
Из трех известных при дворе важных сановников из рода Бозе, входивший сейчас в спальню с церемоннейшими и нижайшими поклонами, был самым старшим и, как говорят, самым умным. Воздавая почести его величеству,
Под мышкой Бозе нес бумаги. Он еле слышно шепнул королю – срочно, из Варшавы.
Они отошли к единственному приоткрытому слегка окну, остальные были затянуты плотными занавесями. Анна не спускала с них глаз. Она услышала «из Варшавы» и наблюдала издали за выражением лица короля, надеясь отгадать, что содержится в бумагах. Бозе худыми костлявыми руками, торчавшими из накрахмаленных манжет, почтительно подавал его величеству бумагу за бумагой, конверт за конвертом. Пакеты были солидные, с большими печатями. Козель лежала, не шевелясь, подперев рукой голову.
Но вот Бозе шепнул что-то и вручил королю небольшое письмецо какого-то подозрительного вида. Король вскрыл конверт, пробежал письмо, улыбнулся и покраснел; он невольно перенес взгляд на Козель. Она приподнялась, встревоженная.
– Что это за письмо? – спросила Анна.
– Деловое, а что?
– Покажите его мне! – вскрикнула больная.
– Незачем! – холодно ответил король, продолжая читать.
Козель вспыхнула. Забыв о присутствии почтенного старца, который закрыл глаза и отпрянул, как громом пораженный, Анна в одной рубашке вскочила с постели и вырвала письмо из рук Августа. Король смутился, взглянул на советника, тот стоял в смиренной позе человека, не знающего куда деваться.
Козель пожирала письмо глазами, а потом в неописуемом гневе разорвала его на клочки. Предчувствие не обмануло ее: письмо было от Генриетты Дюваль, с которой король, обманывая Анну, завел интрижку в Варшаве, в нем сообщалось о рождении дочери, ставшей потом знаменитой графиней Ожельской. Несчастная мать спрашивала короля, как быть с ребенком.
– Пусть она бросит его в воду, пусть утопит! – закричала Анна. – Как я утопила бы ее, если бы могла!
Король засмеялся, Анна стала плакать. Бозе с поклонами, понимая, что он здесь лишний, попятился к двери.
– Анна, ради бога, успокойся! – промолвил король, подходя к постели.
– Как? Ты, для которого я пожертвовала всем, смеешь обманывать меня, изменять мне, преданной жене своей!
Это была уже не первая сцена ревности, Анна устраивала их после каждой измены Августа и не оставляла его в покое, пока он не вымаливал прощения у ее ног, обещая исправиться. На этот раз добиться прощения было трудно, Август целовал ее руки, не помогало.
– Чего ты требуешь от меня? – спросил он.
– Если ты хоть одно слово напишешь в ответ этой негодяйке, если ты хоть пальцем для нее пошевельнешь, – крикнула Козель с возрастающей горячностью, – клянусь тебе, я поеду на почтовых в Варшаву и убью мать и дочь.
Королю пришлось дать рыцарское обещание, что он ни словом не отзовется, забудет жертв своих прихотей, предоставит воле судьбы их участь.
Никто бы и не узнал об утреннем происшествии, если бы король, утомившись за день, не вздумал собрать вечером в малой столовой тесный кружок приближенных, чтобы немного развлечься. В вине топили воспоминания о шведе. После второго или третьего кубка – рюмок там не признавали – король с ухмылкой поглядел на Фюрстенберга.
– Как досадно, – сказал он, – что не ты, а старый Бозе пришел ко мне сегодня с бумагами из Польши. Ты, может, помирился бы с Козель, если бы увидел ее в наряде, в каком она предстала перед стариком.
– А что такое? – спросил князь. – Ведь графиня не встает с постели?
– В том-то и дело, она вскочила в одной рубашке, чтобы устроить мне безобразнейшую сцену из-за письма несчастной Генриетты. Графиня невозможно ревнива, и я ничуть не удивился бы, если бы она в приступе ревности сдержала слово и пустила мне пулю в лоб. Пистолет у нее всегда заряжен.
Фюрстенберг обвел присутствующих настороженным взглядом, чтобы удостовериться – нет ли среди них доносчика: были только свои, все они терпеть не могли Козель.
– Ваше величество, – заговорил он с многозначительной усмешкой, – графиня Козель, которая так ревниво охраняет ваше сердце, что впрочем, вполне понятно, сама уж никак не должна бы давать повода к подозрению и ревности.
Август медленно приподнял голову, нахмурился и ледяным голосом сказал:
– Дорогой Фюрстенберг, кто решается сказать такое, должен хорошо взвесить свои слова и помнить о последствиях. Изволь-ка объясниться.
Князь взглянул на своих единомышленников.
– Уж ежели слова эти вырвались у меня, я обязан доказать их справедливость. Не я один, мы все были свидетелями того, как развлекалась графиня в отсутствие вашего величества. Дворец был всегда полон… полон гостей, поклонников, а старший граф Лешерен, удостоившийся особой благосклонности, из дворца почти не выходил. Часто видели его с братом или одного, выскальзывающего оттуда около полуночи. Каждый день на обеде, каждый день за ужином.
Два брата Лешерен, старший очень красивый, с аристократической осанкой, весьма образованный и тонкого ума человек, и младший, почти ни в чем ему не уступавший, рыцарь Мальтийского ордена, готовившийся к духовной карьере, несколько месяцев тому назад прибыли в Дрезден искать счастья при дворе. Поняв, откуда исходят милости, они сделались преданными друзьями графини. Козель выхлопотала им у короля звание камергеров. Надеясь, по-видимому, и на другие милости, они остались в саксонской столице. Придворные Августа, зная, что он любит окружать себя иностранцами, видели в них опасных соперников. Фюрстенберг заронил в короле подозрение не только для того, чтобы навредить Козель, но еще и для того, чтобы избавиться от старшего Лешерена, который благодаря своим недюжинным способностям мог достичь высокого положения.