Графиня Козель
Шрифт:
Однажды Анна, взглянув в ту сторону, увидела, что копают землю; ей невольно пришла в голову мысль о могиле, и она отвернулась. Только когда животворящая весна вырастила здесь цветы, Анна улыбнулась, посмотрев на них. Не такими цветами привыкла она любоваться в саду Гесперид и в Пильниц, но сейчас даже эти жалкие цветики были недоступны ей.
Вот бы посидеть не на холодном камне, а на земле, прижаться к ней, может, тогда она опять бы ожила, а цветы стали бы ее наперсниками и друзьями. Но снизойти до просьбы королева не могла и предпочитала страдать молча. Каждое утро Анна здоровалась с цветами и прощалась, когда наступал вечер.
Старый комендант передал через служанку графине, что садик принадлежит ей, и она может распоряжаться им по своему усмотрению. Риск
С тех пор садик стал ее единственной отрадой, и она проводила там целые дни, ухаживая за цветами, которые привозили по ее просьбе. Было их немного, она знала их наперечет, выхаживала, вдыхала в них жизнь, любовно следила глазами.
Так без особых перемен и надежды прошли весна и лето. Ее окружала глухая стена молчания, на письма ответов не было, из прежних друзей никто не давал о себе знать. Из ее огромного состояния, предназначавшегося для детей и расхищенного алчными руками, ей выплачивали около трех тысяч талеров, которые она могла с ведома коменданта тратить на свои нужды. К ней пускали не внушавших подозрения торговцев, да и то подвергнув их предварительно тщательному осмотру, чтобы они не принесли узнице утешение и надежду.
И в Столпене графиня не переставала ждать Заклику, но время шло, садик отцветал, а о нем не было ни слуху ни духу. Наконец поздней осенью еврей, принесшей ей кое-что на продажу, улучив минуту, когда служанка вышла, и, оглядевшись опасливо по сторонам, шепнул ей, что тот, кто ломал подковы, жив и скоро появится. Торговец ничего больше сообщить не мог, но этого было достаточно, чтобы пробудить уснувшую надежду.
Между тем Заклика не бездействовал. После того как план побега из Носсена провалился, все пришлось начать сызнова. Всем было известно, ибо из этого не делали тайны, что графиню сослали в Столпен и заточили в башне. Чтобы оправдать эту неслыханную жестокость, вызывавшую возмущение, распускали слухи, будто Козель еще в Берлине пыталась организовать заговор против короля и, лишившись рассудка, объявила себя королевой. А шепотком добавляли, хотя ни для кого это не было тайной, что Август раскаивается в том, что по своему легкомыслию и слабоволию при живой жене дал Козель письменное обязательство сочетаться с ней браком. Ни уговоры, ни поиски ни к чему не привели, – письмо обнаружить так и не удалось.
Такой жестокости никто не ожидал от Августа; даже Денгоф испугалась, впрочем, она не могла похвастаться ни сильной привязанностью короля, ни влиянием при дворе. У новой фаворитки короля двор был достаточно пышный, но ее приближенные никакой сколько-нибудь значительной роли в политике не играли, а ее власть дальше празднеств и развлечений не распространялась.
Даже Флемминг, Мантейфель, Ланьяско, Вицтум, которые превозносили Марыню, чтобы избавиться от опасной Козель, не искали ее покровительства. Один только Вацдорф, вообразивший, что с ее помощью ему удастся свергнуть Флемминга, выслуживался перед ней, выпрашивая для нее у Августа богатые дары, а она с удивительной беспечностью сорила деньгами, тратя подчас по десять тысяч талеров в один вечер на шумные забавы.
Уже тогда Денгоф понимала, что делать ставку на короля бессмысленно и, готовя себе путь к отступлению, с надеждой поглядывала на Безенваля и молодого Любомирского, который, кажется, был к ней неравнодушен.
Видя, с какой жестокостью король расправляется с теми, кто пользовался его неограниченными милостями, его приближенные задумались, как бы заблаговременно покинуть двор, чтобы не стать жертвой его прихотей и не лишиться в один прекрасный день всего, что у них есть. Так, Гойм, бывший муж графини Козель, без которого король не мог обойтись, хотя и недолюбливал его, ни на минуту не забывал об участи Бейхлинга, о том, что случилось с Имгофом после альтранштадского договора, наконец о своей первой жене, и не успокоился до тех пор, пока не распродал свои поместья, не вывез деньги за границу, и, оставив
С Марыней Денгоф окончилось всевластие фавориток при дворе Августа II. Главные действующие лица трагедий и интриг, – этого главного занятия приближенных Августа, – состарились и поумирали. Да и сам король потерял вкус к бурным развлечениям. Пожалуй, только лейпцигская ярмарка еще в состоянии была привести его в хорошее настроение и развлечь.
Заклика долго ломал себе голову, что предпринять, чтобы пробраться к графине Козель. Прежде всего, он решил осмотреть Столпен, в котором раньше не бывал. Он преспокойно обосновался в городке, где на приезжих не обращали никакого внимания, и выведал, какие в замке порядки и кто там комендант. Заклика со всех сторон обошел замок и заповедник в поисках удобного прохода и убедился, что проникнуть туда почти невозможно.
В первый год пребывания графини в Столпене надзор был особенно строгим, и о том, чтобы попасть в замок, если ты не знаком лично с комендантом, нечего было и думать.
Сколько Заклика ни ломал себе голову, так ни с чем и вернулся в Дрезден; одно он решил твердо: больше не таиться – так легче будет найти способ помочь графине. Знакомых с прежних времен осталось довольно много, друзей – никого. Зато в Саксонию приезжало теперь из Польши много знатных панов, чье влияние при дворе могло ему пригодиться. Раймунд задумал вернуться на военную службу, и с помощью мундира любыми способами попасть в гарнизон, стоявшим в Столпене. Путь предстоял долгий и трудный, но тот, кто вступил на него, обладал железной волей и безграничной готовностью жертвовать собой. А старинный род, из которого он происходил, служил достаточно хорошей рекомендацией для влиятельной польской знати.
Появление Заклики при дворе вызвало всеобщее недоумение. Ведь ни для кого не было тайной, что он верно служил Козель, а что произошло с ним после ее низвержения, никто не знал. Раймунд, чтобы прекратить кривотолки, во всеуслышание заявил, что некоторое время жил у своих родных в Польше. Приезд в Дрезден куявского епископа Шанявского, которого Заклика знал еще в молодости, навел Раймунда на мысль выхлопотать при его поддержке разрешение на покупку капитанского чина в саксонском войске. При упоминании с Заклике король поморщился, но велел ему явиться. Он не видел Заклику несколько лет и нашел, что тот очень изменился. Как ни подозрительно отнесся Август к Заклике, но его независимое, смелое поведение и признание, что он добровольно покинул графиню, успокоили короля, и он не стал возражать против его вступления в войско. Оставалось только купить чин, что оказалось делом несложным. У Заклики было скоплено немного денег, он сторговался с немцем и обрядился в новый, более красивый, чем прежде, мундир. Служба не была в тягость лишь тем, кто любил рассеянный образ жизни, ибо ту часть войска, которая не преследовала в Польше конфедератов, муштрой не мучили и использовали в основном для парадов и празднеств.
В те времена офицеры часто по целым годам не видели своих полков, зимой они осаждали прихожие, а летом их днем с огнем нельзя было сыскать в лагере. Они отсиживались по домам, тратя деньги, скопленные за зиму, и бахвалясь храбростью перед изумленными женщинами. Ни приказов, ни распоряжений они не признавали, жизнь вели праздную, а солдаты, лишенные самого необходимого, терпели нужду. По свидетельству современников, средства, отпускаемые на новые полки, которых в помине не было, расхищались, а это, в свою очередь, служило помехой для пополнения рекрутами уже существующих полков. Бесконечная смена начальства разоряла казну, была на руку интенданству и офицерам. Казалось, в войске собрались отбросы общества: скандалисты, сводники, картежники, шулеры, сутяжники, склочники, тяжбам среди офицеров не было конца. Генералы жили за счет солдат, а те, доведенные до крайности, по примеру офицеров добывали хлеб насущный, не брезгуя никакими средствами.