Графиня Козель
Шрифт:
Заклике, как непосвященному, не следовало вмешиваться, но, столкнувшись как-то с Генрихом с глазу на глаз во дворе, он шепнул:
– Капитан, я не знаю и не хочу знать, что вы задумали, но боюсь, как бы другие тоже не обратили внимание на явные и странные приготовления к чему-то.
Веелен, оторопев, взял Заклику под руку и потащил в темный угол двора.
– Как? Вы что-нибудь заметили? Догадались? Говорите прямо!
– Ни о чем я не догадался, но вижу, что вы хотите выкинуть сальто-мортале.
– Не понимаю, – прервал его Генрих, – что необычного
– Смотрите, не теряйте окончательно голову, не то найдутся охотники вмешаться ь это дело. То, что вижу я, могут заметить и другие.
Веелен растерялся, он, видно, не владел собой. Чувствовалось, что своевольная графиня торопила его с побегом. Заклика в тот же день пробрался к Анне. Она в волнении расхаживала по комнате и одета была не так, как обычно.
– Заклика, не вмешивайся ни во что, будь глух и нем. Играй подольше с комендантом в шашки. А если поднимут тревогу, постарайся задержать погоню.
– В случае удачи, что прикажете мне делать?
– Немедля явиться, куда я велю.
С нехорошим предчувствием покинул Заклика башню и долго не мог прийти в себя. Попавшийся навстречу Веелен был озабочен, взволнован, ежеминутно поглядывал на солнце, словно сердился, что оно так долго не заходит.
Ничего не подозревавший старый комендант пригласил Раймунда выпить с ним пивка и сыграть в шашки; обычно игра затягивалась до полуночи. Вахмистр, запиравший ворота и приносивший ключи, заставал их поглощенными этой, как будто не сложной, но очень захватывающей игрой.
Был теплый погожий вечер, и после захода солнца, как это бывает в летнюю пору, стало быстро темнеть. Заклика прислушивался к малейшему шороху, доносившемуся из замка, и играл рассеянно; комендант, все время выигрывавший, подтрунивал над ним.
– Что это с вами, капитан? – спросил он.
– Голова болит.
Сыграв две-три партии, они стали беседовать. Веелен набил трубку; мрак сгущался, зажгли свечи. А Генриха, который обычно приходил в эту пору, все не было.
– Наверно, в город удрал, – сказал комендант, – скучает здесь. По мне, уж лучше это, чем выстаивание под стеной, чтобы взглянуть на гордячку, возомнившую себя королевой, – и, понизив голос, прибавил; – Ведь она мало кого кивком головы удостаивает.
Заклика поспешил переменить разговор.
В замке было тихо, приближалось время, когда вахмистр приносил обычно ключи; наконец в дверь постучали. Старый, похожий на разбойника солдат-наемник, побывавший ранее на немецкой, фландрской и голландской службах, показался на пороге бледный, с перекошенным лицом и трясущимися губами. Взглянув на него, Заклика испугался, до того он был страшен.
Комендант недолюбливал его, но расстаться не хотел: Вурм, так звали солдата, умел держать людей в повиновении.
– Господин комендант, – проговорил Вурм, – разрешите доложить о важном происшествии…
– Что такое? Пожар? – вскрикнул срываясь с места Веелен.
– Нет, ваш племянник собрался удрать с графиней из замка.
Старый комендант, словно обезумев, кинулся к двери.
– Э, не извольте беспокоиться, – дико захохотал Вурм. – Я давно этого ждал, выслеживал, знал, что так оно будет, а значит, будет и награда.
– Наглая ложь! – закричал комендант. – Как ты смеешь…
– Я свой долг выполнил, – невозмутимо возразил Вурм, – солдаты стерегут их в галерее за часовней, теперь капитану Генриху, – а он не раз, озлясь, бивал меня по морде, – не сносить головы, это уж точно.
Отмщенный вахмистр торжествовал. А комендант, дрожа всем телом, то за оружие хватался, то за ключи, не зная, что предпринять. Беспокойство за судьбу любимого племянника, казалось, лишило его рассудка.
– Капитан Заклика! – обретя дар речи, закричал он. – Спасите меня, спасите его!
– Поздно, – вмешался вахмистр, – завтра об этом узнает весь город, пронюхают при дворе, королю донесут. Слишком много свидетелей было. Да, недурно я это дельце обстряпал. Отомстил знатно, а ежели вы мстить за него будете, что ж, я не боюсь.
В это время из подземелья семиярусной башни послышался шум. Солдаты с криками вывели во двор беглецов; графиня, бледная, со стиснутыми губами, шла впереди, за ней – связанный Генрих; он ранил себя выстрелом из пистолета и, наверно, лишил бы себя жизни, если бы солдаты не скрутили ему руки.
Козель в бешенстве и отчаянии без оглядки побежала к башне. Генрих остановился… Старый комендант ломал руки и рвал на себе волосы. Заклика шел за ним, исполненный сострадания к бедному юноше, так нелепо угодившему в ловушку. На торжествовавшего, издевательски усмехавшегося Вурма никто даже не взглянул.
Дядя должен был взять племянника под стражу и немедленно послать донесение о случившемся в Дрезден. Но старый, солдат был не в состоянии написать его: он весь дрожал, из глаз его текли слезы; пришлось призвать на помощь писаря. Трудно было разобрать перемежаемые рыданиями и проклятиями слова рапорта, в котором Веелен осуждал племянника, но молил снизойти к его молодости, учесть его, коменданта, старые заслуги и прежде всего винил себя самого за слепоту; написал он также, что Вурм – предатель, ибо вел себя бесчестно: вместо того чтобы предотвратить беду, он выжидал, надеясь извлечь для себя выгоду.
Караул возле башни удвоили, ночь прошла в бодрствовании и волнении.
Вурма комендант тоже отдал под арест. С донесением послали в Дрезден курьера. Взошедшее солнце осветило столпенский замок, еще более печальный и безмолвный, чем всегда. Козель билась в истерике.
Около полудня мрачной тучей из Дрездена налетели генерал фон Бодт и несколько чиновников с приказами короля.
Старый Веелен, не говоря ни слова, протянул шпагу, но ее не взяли. По королевскому приказу осуждены были капитан Веелен и вахмистр Вурм. Еще до захода солнца смертный приговор должен был быть приведен в исполнение. Напрасно старый комендант плакал и молил о помиловании, о том, чтобы хотя бы повременили с исполнением приговора.