Графоманы
Шрифт:
– Сопли вытирать я не намерен. Насчет вынудили вы зря, вас никто не насиловал, просто предложили: или - или... Да ведь у вас в крови писательский зуд. Кто вас за руку тянул пасквили на профессора строчить? Рыбку решили половить в мутной водичке? Может, решили на костях своего учителя личное счастье построить? Что же, как говорится, на здоровье, только не за мой счет, любезный! Не позволю.
Мозговой только качал головой.
– Значит, отказываетесь сюжетик приобресть?
– Я обвинять в убийстве человека не буду.
– А если подумать?
– Нет, - с необыкновенной твердостью отказался Мозговой.
Марк
Миша Мозговой был раздавлен собственной смелостью. На него накатило старое неприятное чувство, сопровождающее его по жизни, как насекомые сопровождают потных млекопетающих. Впервые он ощутил его в детстве. Однажды Миша, простудился, затемпературил и несколько дней бредил изредко приходя в сознание. Раскалывалась голова, болела грудь и мальчик сильно испугался. Ему показалось, что все его бросили один на один с болезнью и еще с каким-то неопределенным по форме, бесконечно страшным существом, которое только и поджидает удобного момента, чтобы наброситься и разорвать его в клочья. И мальчик все время звал: мама, мама, где ты? А мама дни и ночи напролет сидела рядышком. Потом Миша выздоровел и ему подарили игрушку - клоуна, составленного из разноцветных крытых лаком деревяшек, стянутых капроновой нитью и страх надолго покинул Мишу.
Только через десять лет, он вернулся снова. То был день его перерождения, и первая встреча с Марком Васильевичем, а потом пришла ночь, а вместе с ней неправдоподобно реальный сон. Во сне неожиданным образом он превратился в деревянного человечка. Михаил Федорович так вжился в нее, что мог спокойно управлять любой частью лакированного тельца. Парадоксально, но и во сне он удивлялся превращению, но и с удовльствием принимал его. Он находил даже определенные приемущества: деревянные ноги и руки были намного тверже и прочнее, чем настоящие. И вот, когда он почти свыкся с новой оболочкой, кто-то огромный и страшный, поднимает его за помпончик на колпаке. Лишенный опоры, он беспомощно дрыгает ногами в воздухе. Потом блеснули лезвия гигантских ножниц и этот кто-то, быстрым уверенным движением отхватывает шутовской колпак. Миша начинает понимать, что эта пререзанная нить и есть его живая душа, которую ни в коем случае нельзя было резать. Он сопроотивляется, еще сильнее размахивая членами, но только ускоряет распад - деревяные кругляши рассыпаются, и Михаил Федорович просыпается в поту.
Теперь, в пустой комнате, в наступивших сумерках, ему снова привиделся стальной блеск портняжных ножниц.
Кому охота оставаться один на один с такой меланхолией? И Мозговой, отправился в гости на ночь глядя.
Толя Ермолаев, пожалуй, больше удивился беспомощному виду гостя, нежели его позднему появлению.
– Что с вами?
– На пару слов, выйдем, - попросил Мозговой.
– Что стряслось? У вас такой вид...
– Какой?
– Не знаю, как сказать - будто что-то распалось.
– Именно, - жалко улыбаясь, согласился Мозговой.
– Анатолий, верните мне мое...
– Мозговой был словно в лихорадке, - мое послание инженеру. Я знаю, вы можете отказаться, но здесь такое... Впрочем, я все объясню, только отдайте мне его. Конечно, вы можете раздавить меня, целиком и полностью, но вы этого не сделаете. Не сделаете, Анатолий? Поверьте, вам оно незачем, а мне... Ну, хотите я на колени
– О, господи, что я делаю. Я очень важное вам скажу, про инженера, да, да, его надо спасать, и его можно еще спасти, я все расскажу, только дайте мне его, такой маленький конвертик...
– Возьмите, - Толя достал из кармана мятый конверт и спокойно протянул коллеге.
– Спасибо, Анатолий, я знал, верил в вас, я вам клянусь - ведь я мерзавец, такую подлость совершил - но клянусь, никогда более... ей богу, вы не пожалеете, что отдали, - Мозговой быстро и мелко рвал конверт, приговаривая, - вот так, вот так, навсегда, теперь, ей-богу, навсегда...
– Что с инженером?
– напомнил Толя.
– Да, инженера надо спасать, вы знаете - этот человек ни перед чем не остановится, это страшный человек, мерзкий, отвратительное существо, он такое наворотит....
– О ком вы?
– Разгледяев Марк Васильевич имя ему. Да, да, я его знаю, доподлинно знаю, он был у меня и такое навертел!.. Он хочет представить, будто инженер убил.
– Кого?!
– Профессора, столкнул под поезд, в припадке. Я сразу вспомнил про сирень. Помните, следователь про сирень говорил? Наверное, профессор перед смертью намекал на инженера, на его рукопись.
– Чепуха! Инженер болен совсем. С ним наверняка кто-то был, найдется свидетель.
– Ха, свидетель! Ему бы только дело затеять, а там он выиграет, поверьте - у него хватка. Чепуха, может быть и чепуха, но если дело завертится, инженер в любом случае гибнет, гарантирую. Разгледяев его в психушку на худой конец засадит, потому что у Разгледяева везде рука. Он и про меня все выяснил.
– Что все?
– Про письма, представляете какая у него сеть.
– Про вас я ему рассказал, он звонил, распрашивал...
– Зачем вы, Толя? Это же враг номер один, - расстроился Мозговой.
Толя пожал плечами.
– А зачем вы писали?
– Ну как же? Раскройте же глаза наконец, ведь я все правильно написал. Теоря профессора - ученая галиматья. Надо же было как то бороться. Ведь если бы пофессор академиком стал, а там директором, тут бы и пришел конец настоящей науке.
Ермолаев Только качал головой.
– А, бросьте, знаю, знаю - цели, средства и прочая казуистика. Пока мы с вами будем интеллигентствовать, гумманизм проявлять, такие, как профессор, все захватят. У нас нет времени рассусоливать, самооулучшением заниматься, некогда, дорогой мой, время уходит, кончаются смутные времена, теперь, если кто сверху окажется, то уж надолго, поверьте мне. А анонимки инженеру - вынужденная мера, временный компромисс, а я здесь хоть с чертом готов на компромисс.
– Есть и другие методы, - не выдержал Толя.
– Какие методы?
– Другие, и другие люди.
– Какие такие другие люди?
– с едва заметной иронией поинтересовался Мозговой.
Толя не ответил.
– Что ж за тайны такие, что за люди особые, может быть какая организация, а? Союз освобождения умственного труда или Уния свободных диалектиков? А может, масонство розенкрейцеровское?
– Мозговой будто спохватился.
– Вы, Анатолий, быть может, масон?
Не дожидаясь опровержений Михаил Федорович разошелся: