Графоманы
Шрифт:
– Хорошо, а вчера? Вчера, ничего странного за ним не замечалсоь?
Толя грешным делом уже подумал не спятил ли профессор.
– В последние дни мы все были немного взволнованы, но это наши научные дела.
– Мозговой решил особенно не распространяться.
– Научные?
– с сомнением в голосе переспросил лейтенант.
– Да, знаете ли, планеты, кометы и прочее, - растолоковал Мозговой.
– Хорошо, науку пока оставим. Вы не удивляйтесь пожалуйста вопросу, лейтенант, казлось, стеснялся спросить, - Что может означать для профессора сирень?
Его вопрос даже не вызвал и тени улыбки на лицах свидетелей. Наоборот один из них даже побледнел и пойманный тут же лейтенантом, обстоятельно
– Сегодня, в семнадцать минут пополудни, профессор скончался от тяжелого увечья полученного при падении под поезд метрополитена. Умирая, профессор повторял одно и тоже слово - сирень.
– Как же так - увечья? Отчего?
– разволновался Ермолаев.
Лейтенант пожал плечами.
– Народу на платформе много было, непонятно, как, но он повалился под электропоезд, вообщем надо бы родственникам сообщить. Может быть вы позвоните сами?
– лейтенант попросил Мозгового, и получив заверения в полной поддержке следствия, удалился.
Весть о смерти профессора Суровягина в мгновение ока облетела весь институт. Тут же приказом директора была организована похоронная комиссия, в которую от осиротевшего отдела вошел Виталий Витальевич. Однако Калябин оказался недееспособным и в комиссию явочным порядком кооптировали Михаила Федоровича Мозгового. Закипела невеселая, но крайне необходимая работа.
Вслед за трагической вестью по институту пронеслась новость из Франции. Если сначала в отдел приходили люди со скорбными лицами и искренними соболезнованиями, то позже поток сочувсвующих ослаб, и стали появляться любопытствующие: "Что, вправду спутник открыли?" - спрашивали они.
Виталий Витальевич не вынес момента и ушел домой. Было бы несправедливо укорять его в слабости. Вопреки плохому самочувствию он принял активнейшее участие в подготовке и проведении ученого собрания, чем способствовал торжеству научной истины, а то, что так в конце концов обернулось - разве он виноват?
Мозговой, напротив, как-то весь воспрянул и активизировался. Он не только раздавал указания, пользуясь безусловными правами ученика, но и сам принимал живейшее участие в организации похорон. Собственноручно составил текст некролога, подобрал подходящую фотографию покойного и лично принимал соболезнования, оповещая по телефону многих уважаемых людей города.
Марк Васильевич Разгледяев занимал не последнее место в списке уважаемых ученых, но ему Мозговой позвонил в последнюю очередь. Выслушав краткий отчет, Разгледяев разволновался и пожелал срочно встретиться. Мозговой, сославшись на известную занятость, предложил поговорить по телефону. Марк Васильевич рассердился, сказал, что это не телефонный разговор, сказал еще кое-что, после чего Мозговой согласился встретиться этим же вечером.
Толю Ермолаева тоже привлекли к работе. Он с Лидией Ураловой отвечал за никролог. Секретарь профессора держалась стойко. Вооружившись плакатным пером и тушью, она прекрасным шрифтом писала о том, как внезапно ушел из жизни преданный делу науки ученый и коммунист Петр Семенович Суровягин. И лишь когда Толя попросил подержать уголки портрета, никак не желавшие приклеется, Лида, Лидочка, как ласково называл ее профессор в хорошем настроении, расплакалась.
– Ну-ну, не надо, - начал с порога успокаивать как раз появившийся Михаил Федорович. Он обнял ее за плечи и добавил: - Его уже не вернешь. Смотрите, как наш Анатолий держится - молодцом.
Толя даже не повернулся. Он все делал автоматически, думая только об одном: что же сейчас происходит с инженером?
Утро инженера
К утру инженеру полегчало и он, измотанный бессоницей, уснул. Елена решила сходить хотя бы на часок на работу и оставила его одного.
Сон
В этот момент его кто-то задел плечом. Он оглянулся вокруг и обнаружил толпы народу.
– Постойте!
– хотел им крикнуть инженер.
– Посмотрите вокруг, вон трава, вон деревья, а вон черные умные птицы!
Но он промолчал - уж больно все заняты были личными делами. Кто-то совершал покупки, кто-то опаздывал с квартальным планом - в общем, он не обижался на них. Но его так и подмывало перекинуться с ними хотя-бы словечком.
На бульваре он теперь видел множество родителей с детьми, т.е. с детскими колясками.
– Где же ваше дети?
– удивился Богданов, когда обнаружил, что коляски пусты.
– Где же дети?
– снова удивился инженер, заметив что вокруг нет ни одного ребенка. Страшная догадка мелькнула в его воспаленном мозгу. Он зашатался и, чтобы не упасть, схватился за дерево. Но дерево не держало - оно подломилось словно свернутый рулон картона. Он посмотрел на руки они были перепачканы коричневой гуашью. Потрогал траву, листья - подкрашенная бумага. Люди обступили инженера с интересом разглядывая его действия.
– Все ложь!
– крикнул инжнер, - это все ложь! Неужели вы не видите все это сделано какой-то машиной, потому что для такого количества лжи нужна специальная машина!
Вдруг он вспомнил о чулане.
– Вы что же, - кричал он людям, - думаете и ремни в чуланах из бумаги? Пустите меня!
– он попытался выбраться за живую изгородь.
– Мне нужно домой, пока не поздно, я должен снять его. И вы спешите, спешите по домам, я вас уверяю - они настоящие из свинной кожи!
Инженер метался, не находя просвета в тесно сплетенном людском кольце. Вдруг, остановился, замер, а после с криком "вы не живые", ринулся поперек людской стены. В последний миг люди расступились и он проскочил наружу. От скорости все смазалось: дома, улицы, машины - все проносилось мимо киношными декорациями. Он ехал автобусом, толкался в метро, жался в троллейбусе. Он чувствовал - опаздывает. За спиной слашались притворный шепот, переругивание, смех, будто обсуждали именно его и именно с ним не соглашались. Говорили: "Неее, не успеет, у нас с общественным транспортом перебои." "А вдруг, успеет?
– шептали другие.
– Вишь, как резво бежит." Временами в толпе мелькали знакомые лица, но инженер их не узнавал, а может быть, и узнавал, но уж очень спешил. Наконец он добрался до серого дома, побежал по широкой лестнице. Ступеньки за ним обламывались и сухим хлопанием падали в пролет. Он нагнулся, поднял кусочек, попробовал на зуб.