Граната в ушанке
Шрифт:
– Женя, - прервал брата Володя, - что говорить заранее!
– Молчи! Не перебивай, когда говорят старшие!
Братья уехали. Ушли домой Регина Михайловна с сыном.
Борис отвёл самосвал на автобазу и, придя к себе в общежитие, долго перечитывал три письма отца, которые привёз с собой в Новгород. Он читал их уже не раз с того дня, когда сел в новгородский поезд. Он думал, что знает письма почти наизусть. Но только в этот вечер он как бы поговорил с отцом, почувствовал, как отец любил его, Бориса.
И как же ему захотелось узнать всё-всё об отце! Вот нашёлся же патрончик Убийволка. Почему же нет, ничего нет отцовского?
Но спал Борис в ту ночь плохо.
ВЕЛИКОНОС
Наутро ветер разгулялся по Волхову и Ильменю. Вода стала грязно-коричневой, с белыми гребешками пены. Моросило с самой ночи. Это был не дождь, а какая-то водяная пыль. Пыль эта так расквасила карьер, что ливень его не брал. Недаром, видно, говорят: капля камень точит. Водяная пыль, казалось, стояла на всём свете. Она заслоняла собой землю, небо и озеро.
Один только день Борис не работал в карьере, и показался он ему совсем непривычно чужим. Может быть, так оно было потому, что вчера здесь работали сапёры: кое-где из земли торчали палочки, на которых недавно ещё были красные флажки; землю прорезали новые дороги, сделанные за несколько часов военными. После работы сапёров в непривычных местах остались горы вынутой земли и какие-то ямы и траншеи.
В этот день Борису трудно было работать. На поворотах заносило, а на прямой, чуть только он выключал сцепление, машина начинала вилять - того и гляди, развернётся поперёк шоссе, как в тот день, когда он торопился на карьер с Женькой и лейтенантом Калягой.
С каждой поездкой становилось всё тяжелее и тяжелее.
Мелкая сетка дождя закрывала видимость, и машину приходилось вести почти вслепую: справа и слева водяной туман, а впереди видно на несколько метров в полукруге, что отмахал на ветровом стекле "дворник".
Ещё и полсмены не прошло, а Борис уже взмок - чувствовал, что рубаха прилипает к лопаткам, а щёки горят, как на солнце.
К концу дня он совсем умаялся.
Но эта усталость, знакомая только шофёру в такой вот сырой день, когда дорога превращается в болото, чем-то радовала Бориса. Напряжение, которое требовала от него работа, в то же время избавляло его от мыслей. Нет, он не мог ни на минуту отвлечься в сторону, вспомнить находку в карьере, пластмассовый патрончик Убийволка. Мыслям этим теперь не было места в голове. Вести машину было так сложно, что думалось только о дороге:
– Не выключай сцепления!
– Выворачивай, выворачивай баранку!
– Тормози легче!
– Держи, держи машину - сползёт в кювет!
– Трогай врастяжку, осторожненько...
И так всё время.
Тяжела бывает шофёрская доля - так тяжела, что не сравнить её ни с какой работой. И это же вождение машины бывает такой радостью, такой лёгкостью, когда летит под колёса лента дороги, бьёт ветер в стекло, мчишься, как на ковре-самолёте.
Бом-бом, бом-бом!
– ударили в рельс, и впервые, пожалуй, за все месяцы работы на карьере Борис воспринял этот звон, как радостную музыку. Он спрыгнул с подножки самосвала прямо в вязкую землю и, не разбирая дороги - лужи так лужи, - затопал в дощатую будку, отметить путёвку. При этом он думал о том, как бы скорее успеть домой - помыться, переодеться, забежать на вечерний приём в военкомат - и сразу же к Бочину. Нет,
Не прошло и десяти минут с тех пор, как зазвенел рельс, а Борис шёл уже обратно к выходу с карьера, сразу опустевшего и без людей ставшего какой-то мрачной и тёмной ямой.
В тот день на правой ноге он ощущал сбившуюся портянку. Но в горячке работы всё откладывал остановку, чтобы разуться и переменить портянку, натёршую уже пятку. А теперь остановился у брошенной резиновой покрышки, распоротой по брюху, и принялся стаскивать сапог.
До чего же иногда хорошо бывает от простого, кажется, дела: избавить ногу от тесной обуви! Ох, как хорошо! Теперь скорее домой - бегом, чтобы нагнать эти потерянные минуты. Борис побежал, стараясь сохранить равновесие на раскисшей, скользкой земле. И вдруг:
– То-о-ва-а-рищ Сергиенко-о!
Что это? Или почудилось ему? Ведь в карьере никого нет. Прозвенел рельс, и всех как ветром сдуло.
Борис быстро обернулся и крикнул:
– Эге-гей!
"Эй!" - ответило эхо.
И снова издалека голос, зовущий Сергиенко.
Борис пошёл обратно в карьер. Он шёл напрямик на голос, и ноги вязли в липкой земле. Вытаскивать их было тяжело - того и гляди, сапог в грязи останется.
У крутого подъёма, который вёл из котлована на дорогу, что-то чернело. Тучи висели так низко, что было сумрачно, как поздним вечером. В этой темноте не разобрать было, животное там или машина. Но вдруг совсем рядом вынырнул из темноты человек. Он шёл, так же вытаскивая поочерёдно ноги, словно к каждому сапогу было привешено по гире.
– Товарищ Сергиенко, пособите!
Перед Борисом стоял совсем молодой парень с румяно-белым лицом и взмокшими от пота жёлтыми волосами.
– Откуда ты взялся?
– спросил Борис.
– Со второй автобазы. Великонос, значит, моё фамилие.
– Ну, а сюда, на карьер, чего нос сунул? К нам со второй не ездят.
– Не ездят, товарищ Сергиенко, не ездят. Вы только не серчайте, я всё расскажу. У нас завтра экзамен на права. Курсы там у нас водительские. Я курсант, значит. В техникум держал - тю! На слесаря хотел, разряд получить, - не вытянул. А тут, значит, завтра вождение. Все наши ребята говорят, значит...
– Ты погоди, погоди, нос! Зарядил своё "значит" и "значит"! В карьер-то ты как попал?
– Я ж говорю: ребята говорят, значит, что экзаменовать будут на этой дороге и, самое главное, значит, спуск в карьер и подъём. Сделаешь получай водительские права. Завтра на работу, двадцатого получка. А забуксуешь - двойка.
– Тю, значит?
– спросил Борис.
– Тю, - улыбнулся парень.
– Помогите, товарищ Сергиенко. Забуксовал.
– А ты откуда меня знаешь?
– спросил Борис.
– Да у нас на курсах все вас знают. Вы же на доске Почёта в автотресте. А мы там занимаемся вечерами.
– Ну, пошли, значит, - сказал Борис.
– Поглядим, как ты там забуксовал.
При этом он подумал: "Тут дела на четверть часа, не больше. В военкомат и к Бочину успею вполне".
Машина Великоноса стояла как-то боком, словно пьяный, прислонившийся к забору. Правые колёса по ступицы были в жирной земле.
Борис достал из-под сиденья застрявшей машины лопату и начал энергично копать жидкую землю.