Шрифт:
Марк Семенович Ефетов
Граната в ушанке
Повесть
В книгу старейшего детского писателя входят повести: "Тельняшка моряцкая рубашка", "Граната в ушанке". "Последний снаряд". Герои этих повестей - труженики моря, воины нашей армии, молодые рабочие, влюблённые в свой труд.
ПРОПАЛ БЕЗ ВЕСТИ
Урок начался как обычно. Но минуту назад в классе был шум и гам, а у доски толкали друг дружку два парня. Один, что был пониже, сказал:
– Как дам тебе, Борька!
– А ну дай!
– И дам!
– А я посмотрю.
–
Вмиг точно вихрь пронёсся: затопало, застучало, зашуршало. Учительница чуть задержалась у двери и вошла, будто и не видела непорядка: все чинно сидели за партами.
– ...Так на чём мы в прошлый раз остановились?
– Она сняла очки, протёрла их носовым платком, надела и чуть прищурилась.
– Новгород, - чуть привстав, сказал кто-то с последней парты.
– Новгород...
– как бы про себя повторила учительница.
– Этому древнему русскому городу более тысячи лет. И что интересно, ребята: там, в Новгороде, такая земля, что сохранились остатки деревянных домов и мощённые брёвнами мостовые, по которым тысячу лет назад ходили новгородцы. В наши дни находят даже обувь древних новгородцев... Сергиенко!.. Борис, ты о чём думаешь? У тебя такой взгляд, точно ты не на уроке, а витаешь где-то в небесах. А?
Борис встал. Он был высокий и чуть сутулился.
– Я думал об отце. Мама в войну извещение получила. Он воевал под Новгородом... пропал без вести.
– Прости, Сергиенко, - сказала учительница, - я ничего не знала об этом. Садись, Боря, садись...
В те годы война уже кончилась. Кто вернулся - живой, тут он, с женой и детьми. Кто погиб, о том говорили - вечная ему слава. А про отца Бориса Сергиенко так-таки ничего не узналось. Говорили разное: "Может, и смерть принял - да там, у врага. Мёртвый там и остался. Может, раненный, в плен попал и там его фашисты замучили".
А Борису хотелось закрыть глаза и увидеть, как там, под Новгородом, воевал отец. Он часто подходил к комоду, где из позолоченной рамки смотрело на него чуть скуластое лицо отца с чёрными, будто вычерченными, бровями.
И как же хотелось Борису побывать в тех местах, где тайна закрыла от него не только отца, но и память о нём! Сколько раз думал Борис о старинном Новгороде, где шёл в атаку его отец, где упал и не поднялся. Может быть, его засыпало землёй от разрыва снаряда и потом не нашли.
Каждый год мать Бориса справляла день рождения мужа, ставила мужу отдельный прибор. А были за столом только двое - она с Борисом. Но мать разговаривала с отцом, будто сидел он напротив, и плакала. Борис обнимал мать, прижимался щекой к её мокрой щеке: "Не надо, мама". А она говорила: "Горечко, сынку, у нас. Горечко. У людей хоть могилка есть, а у нас с тобой ничего. Нема батьки. И где он там, в новгородской земле, никто не скаже... А батька твой был хороший".
ПО-ОТЦОВСКИ
Мать Бориса, Евдокия Андреевна, днём работала в колхозе, а ночи были у неё короткими для сна. Когда спать матери? Ведь сыну надо сварить, сына надо покормить, надо шить, надо постирать.
Когда же наваливалась усталость и казалось, нет больше сил, мать Бориса прижималась щекой к щеке сына.
А стал подрастать Бориска и всё больше и больше напоминал своего отца: и ложку держал по-отцовски, и говорил баском, и ноги о половик вытирал так же - рывком, и лицом стал вылитый отец.
И, бывало, услышит мать Бориса шаги в сенцах, зашуршит половик, а она вскрикнет:
"Феофан! Вернулся! Нашёлся!"
А входил Борис. В старом отцовском пиджаке. Высокий, худой. Чуть скулистый. И такой же, как отец, порывистый, быстрый.
В первом классе Борис приходил из школы, хватал ведро - и к колодцу. Мать говорила: "Оставь. Тяжело. Сама принесу". А он: "Ничего, мамочка, я сильный".
Он был добрым и ласковым. Стал старше - голос огрубел и над губой появилась чуть заметная полоска, точно шёрстка. Он был и теперь таким же порывистым и быстрым, но стал уж очень занят собой, будто и не замечал, что вокруг.
"Бориска, что с тобой?"
"Оставь, мама..."
И всё же он был ласковым: приносил матери подарок с получки и даже целовал её. Но как? Торопливо, как бы по обязанности.
А в день рождения отца, которое праздновалось ежегодно, опоздал к ужину, грузно сел за стол, резким движением, молча придвинул к себе миску с едой.
Забыл об отце...
И вот случилось так, что девятнадцатилетний Борис в один день стал как бы вдвое старше. Вчера ещё у него была мать. Она поджидала его к ужину, выглядывая в окно; она хотела рассказать ему обо всём, что произошло за день, поделиться с ним своими радостями и горестями и рассказать ещё о том, что слушала по радио о солдате, который пропал без вести в войну и вот теперь отыскался.
А Борис в тот день торопливо вошёл:
– Мама, покушать!
Не посмотрел на неё, не поднял глаз. А уходя, в дверях сказал коротко:
– Ну, мама, я пошёл.
В то время Борис был увлечён многим: товарищи, футбол, речка...
Нет, в тот день мать Бориса не жаловалась на нездоровье больше обычного. И раньше, бывало, скажет: "Ой, Борисочку, чтось поджимает сердце!" Борис привык к этим словам, как мы привыкаем к "Доброе утро" или "Спокойной ночи". Иногда только он спрашивал: "Может, за доктором сходить?" А мать говорила: "Ничего, отпустит". И отпускало.
А в тот день не отпустило...
В ПОЕЗДЕ
Меньше недели прожил Борис в холодном, опустевшем доме, где всё напоминало маму: в шкафу отглаженные рубашки, в холодных сенях - обед, у печи - тонко наколотые лучинки для растопки.
Неуютно, тяжко стало в доме после смерти матери. Теперь Борис понял, что мать даётся человеку в жизни только раз. Он ведь раньше не думал об этом. Он не был с ней грубым, а только торопливым, невнимательным, занятым всем миром вокруг, кроме неё. Что говорить: теперь он думал о том, о чём очень редко вспоминаем мы, пока живёт на свете самый дорогой для нас человек.