Грани любви
Шрифт:
На ней темные джинсы и кофта из ворсистой ткани. У нее длинные пушистые волосы. В свете свечей на столе кожа у нее будто светится. Пока я училась в средней школе, мне казалось, что я хочу быть на нее похожей, быть совсем как она. Оказалось, на самом деле мне хотелось совсем другого.
– Эй, – зовет мама, внося в гостиную огромную сковородку спагетти. – Все готовы?
Рождественский день в нашем доме каждый раз проходит довольно скучно. Расходятся тысяча и один родственник, и мы остаемся вчетвером. Днем Стивен ушел к Тейлор, а я уселась смотреть ретроспективу Хичкока по кабельному.
– Ну, как время проводишь? – спрашивает он, обнимая меня своей медвежьей лапой. – Понравились подарки?
Я киваю. Мне они правда понравились. Маслянисто-коричневые кожаные хайкеры, совсем как у Стивена (я знаю, мама лично их выбирала), и брелок из чистого серебра с моими инициалами.
– Это для ключей от машины, – извиняясь, объяснила мама, когда я открыла коробочку и все поморщились.
Три дня назад я завалила экзамен на права. Параллельная парковка – это ужас какой-то.
По телевизору начался папин любимый фильм Хичкока – «К северу через северо-запад».
Папа – главный киноман у нас в семье, хотя это мама подсадила меня на костюмирование и рассказала про Эдит Хэд и Ирен Шарафф. Мне всегда нравилась одежда. Раньше, когда я еще хотела выглядеть как Тейлор, мы с мамой постоянно ходили вместе по магазинам. Каждый год на мой день рождения мы садились в подземку и отправлялись смотреть коллекцию костюмов в Метрополитен.
– Ты точно хочешь поехать? – спросила она в этом году, обеспокоенно нахмурившись. – Даже теперь, когда…
На секунду я подумала, что она имеет в виду мой возраст, что в пятнадцать лет я уже старовата для музеев, но потом поняла. Она хотела сказать: «Даже теперь, когда ты лесбиянка», словно это значило, что мне не могут нравиться костюмы или что я не захочу проводить с ней время.
– Нет, – с каменным лицом ответила я. – Теперь я хочу пойти на футбол.
И она кивнула! Серьезно, кивнула – и лишь потом поняла, что я издеваюсь.
– Да ладно тебе, – осадила она меня.
Однако мой день рождения наступил и закончился, мы поели торт, но с тех пор про музей ни я, ни мама больше не заговаривали.
– Все хорошо, Клопик? – спрашивает папа, слегка сжимая мне плечо.
Я прислоняюсь к его массивному торсу и гляжу на елку. Я почти полгода ждала, когда родители снова сойдутся, и лишь потом сообщила им о своей ориентации. Будто боялась, что эта новость снова их разлучит. Я сначала рассказала маме и попросила ее передать отцу, когда я лягу спать. После он пришел ко мне в комнату, включил лампу на столе и присел на корточки рядом с кроватью.
– Жаль, что ты мне не сказала сама, – тихо проговорил он. – Прости, если я сделал что-то, чем вызвал твое недоверие.
Теперь я склоняю голову ему на плечо и возвращаюсь взглядом к экрану.
– Угу, – говорю я и трусь щекой о рукав его рубашки. – Все в порядке.
Репетиции возобновляются на следующий день после Рождества. Я натягиваю одну из шапок Стивена и плетусь в школу через снежные заносы. Я начала таскать у брата его вещи еще до того, как обрила голову. Свитера от Patagonia, узкие джинсы, футболки, которые почему-то всегда выглядят круче моих. Мы со Стивеном почти одного роста; оба долговязые, носатые,
Репетиция в день после Рождества – это экстремально даже для старшей школы имени Томаса Джефферсона, где в год ставят три пьесы вместо стандартных двух. Однако в этой, январской постановке участвуют только самые бешеные театралы: ради нее нужно все каникулы торчать в городе. Но мне все равно. Даниэль, моя лучшая подруга, каждое Рождество ездит к бабушке в Помпано-Бич, так что я все равно болтаюсь без дела. В этом году она пыталась уговорить меня поехать с ней. Будто ей было страшно оставлять меня одну.
По пути я обливалась потом в своем пуховике, при этом чуть не отморозив пальцы на руках и ногах. Дойдя до школы, я стянула варежки зубами и нарыла в кармане ключи. Обычно одиннадцатиклассникам не дают ключ от костюмерной, но в этот раз в постановке никто из двенадцатого не участвует, поэтому миссис Ройс доверила его мне. Мы ставим «Однажды на матраце»; я издали слышу, как Донни О'Нил поет в актовом зале о своей любви к девушке по имени Фред.
Мариет Чен сидит, скрестив лодыжки, на линолеуме у запертой двери в костюмерную.
– Привет, Ро, – говорит она, поднимаясь на ноги.
Ее длинные черные волосы прямыми прядями свисают ниже плеч. На ней легинсы и сапоги до колен, как у жокеев Тройной короны или девчонок из пони-клуба.
– Привет, – отвечаю я и улыбаюсь.
Мне всегда немножко неловко разговаривать с Мариет. В прошлом году на празднике по случаю премьеры «Стеклянного зверинца» мы немного поцеловались, и потом она написала мне в фейсбуке, приглашая как-нибудь погулять вместе. Я ей так и не ответила – потому, что я последний подонок, а еще потому, что Тейлор тогда рассталась со своим парнем и торчала у нас целыми днями.
– Как отметила Рождество? – спрашивает Мариет.
Я открываю дверь и зажигаю свет. Костюмерная у нас крошечная: две допотопные швейные машинки, которые принесли сюда из кабинетов труда еще в девяностые, и груды разных лоскутков, которые миссис Ройс добывает на распродажах. Чаще всего мы занимаемся тем, что пытаемся переделать дурацкие платья из Forever 21 во что-нибудь из колониальной эпохи или времен Дикого Запада. Изредка у меня получается что-то крутое.
– Хорошо, – отвечаю я. – А ты?
Мариет улыбается, словно не ожидала, что я тоже ее спрошу. Я чувствую себя ужасным человеком. На самом деле она мне правда нравится, иначе я бы ее и не целовала. Но она не…
Ну да ладно!
– Было мило.
И Мариет углубляется в детальный пересказ того, как ее тетушки не поделили подарочную карту из Lord & Taylor. Вся неловкость между нами исчезает. Остаток дня мы проводим, подшивая нижние юбки для фрейлин и передавая туда-сюда мерную ленту. Я показываю Мариет, как пользоваться оверлоком. Потом из-под груды картонных корон мы достаем дряхлый школьный магнитофон, который ловит только местную радиостанцию.