Гранит
Шрифт:
Что будет, если Лисяк пойдет и обо всем заявит? Если расскажет о пожаре, об украденном двигателе?.. Да что двигатель! Мелочь, нашелся же... Даже пожар не так уж страшен. Отговорился бы. Мол, спьяну окурок бросил, и все...
Не дает покоя Максиму Капле другое. Давняя история, что произошла зимой сорок третьего... Подполье, антифашистские листовки, потом диверсии, в которых он не участвовал, но знал о них. Потом... потом... Нет, лучше и не вспоминать! Его схватили, бросили в тюрьму, били... И он не выдержал. Рассказал все... Начались
Правда, ему больше не пришлось предавать других — Днепровск освободили... Потом фронт. Чудом выжил, хотя мог и погибнуть. Вернулся домой без опаски, потому что из подпольщиков, кроме Шевченко и еще двух-трех молодых пареньков, которые никак не могли знать о его измене, никого не осталось. Даже героем иной раз себя чувствовал и в праздники вешал медали на лацкан пиджака. Однако страх продолжал точить его сердце... А что, если старик Шевченко кое-что припомнит да начнет сопоставлять факты? Или найдутся новые документы, где будет его имя... Взять хотя бы эту проклятую ложку!.. Хорошо, что надпись полностью не сохранилась, помогло время... А ведь он уверен, что там стояла его фамилия...
Да, покоя теперь не будет. Возможно, уже началось даже расследование... Надеялся, что во время пожара погибнет Шевченко. Так нет же — его спасли. А от него многое могут узнать. Начнут копаться, расспрашивать, сопоставлять... Так ниточка и доведет до клубочка!..
Он вздрогнул.
— Бежать! — прошептал Капля. — Бросить все к чертям и бежать. Хорошо, что есть еще один, запасной, паспорт... Страна велика. Можно махнуть в Сибирь, на Дальний Восток или на Урал... Ищи ветра в поле!.. Поживу полгода, год — и дальше... Золотишко есть. Если с умом, то можно и сбыть... Да-а, завтра же подам заявление об увольнении и — айда!..
Он растолкал жену.
— Что тебе? Снова печень болит? — спросила она зевая.
— Нет. Да проснись ты!
— Ну, чего тебе?
— Давай уедем отсюда! Немедленно!
— Да ты что? В самом деле заболел?
— Да не болен я! Надо уезжать. Понимаешь?.. Одну махинацию провернул, неудачную... Откроется — тюрьма!
— А как же дом?
— Дом продадим.
Пораженная услышанным, жена молчала.
— Я выеду дня через два-три. Но ты никому — ни гугу! Тем временем ты продашь дом. А когда устроюсь, приеду за тобой. Поняла?.. Деньги на житье я тебе оставлю...
Капля встал с кровати, взял топор и приподнял одну из половиц. Нащупал металлический сундучок — вытащил, открыл. Там лежали пачки денег. В отдельной банке звякнуло золото: кольца, коронки, сережки...
Яков Самохвал, покачиваясь, как-то бочком вошел в кабинет Комашко, уселся на стул возле двери и с издевкой спросил:
— Ну что — ушла и от тебя? Дурак ты, Арнольд, вот что я тебе скажу!
Комашко
— Как вы смеете! — подскочил он с кресла. — Вы пьяны!.. Вы...
— Сегодня я все смею! Пьяному — море по колено! Впрочем, не это главное. Ты не знаешь, что Зойка сначала ушла от меня к тебе, а теперь от тебя к Остапу... Ха-ха-ха!..
— Вон отсюда! Я не желаю выслушивать пьяную болтовню!
— Присядь, не горячись, инженер. Будь я трезвый, не сказал бы тебе правды. Сперва я любил ее. И Белошапка. Ну, как ты знаешь, Белошапка в тюрягу угодил. Я хотел жениться на ней. И женился бы, если бы не появилась твоя морда! Ушла она от меня, на твои деньги позарилась. Теперь мы с тобой равны — и к тебе она тоже не вернется...
Комашко сел за стол и обхватил голову руками. Не драться же ему с пьяным!.. Больше всего встревожило то, что Самохвал может разболтать об этом кому угодно. Наконец собрался с духом и сказал:
— Ладно, понял. Теперь иди. Завтра будет приказ. Ты пришел на работу пьяным.
— Приказа не будет. На вот, заявление. Увольняй!.. Не хочу видеть довольную морду Белошапки!.. Он мне поперек горла стал. А тебе? Ты будешь терпеть? Отвечай! Будешь?
— Ну, знаешь, это уже слишком! — Комашко взял заявление, прочитал его и положил на край стола.
— Я пошел. Да только ты не задирай нос, инженер. Теперь мы с тобой равны!
Самохвал ушел, а Комашко долго смотрел пустыми глазами в окно.
Остап получил костыли, но начать ходить с их помощью все не решался. Стеснялся Зои.
— Да ты попробуй, Остап, — улыбнулась она ему.— А я тебе помогу.
Остап засмеялся и ответил:
— Не надо. Не хочу, чтобы ты меня, как ребенка, учила ходить. Ты должна всегда видеть меня сильным, а не беспомощным.
— Таким я и вижу тебя... Ой, Остап, ты ничего не знаешь... Теперь я живу одна. Нашли мне комнату. Когда сажусь завтракать, ставлю два стула. Один — твой! Эх, скорее бы тебя выписали!.. А пока — давай помогу...
Остап сделал два шага к окну и пошатнулся. Перед глазами завертелись зеленые круги. Еле добрался до кровати.
— Тебе плохо, Остап? Отдохни, милый...
Он послушно сел на кровать. И стал смотреть через распахнутое окно на позолоченный осенью сад. Зоя примостилась рядом.
— Сегодня впервые была на работе. Знаешь, кто меня встретил и удивил?.. Лисяк. Подошел и говорит: «Я все про вас знаю. Самохвал рассказал. Пьяный был и рассказал. Теперь мы с вами вдвоем будем оберегать Остапа. Для нас обоих он жизнью своей рисковал...» — Зоя немного помолчала, а потом проговорила: — Мне кажется, что Лисяк становится лучше. Седина ему даже к лицу...
— Я полежу немного, Зоя. Извини, мне что-то тяжко.
— Я помогу тебе... Вот так! — Ее руки осторожно и нежно помогли Остапу лечь.