Грех
Шрифт:
Электричка, предварив себя ослепительным светом прожектора, словно из преисподней вынырнув, является в реве, в скрежете, в скрипею Нинка, не вдруг одолев ступор, едвауспевает проскочить меж схлопывающимися дверьми, жадно выкуривает завалявшиеся в сумочке полсигареты, пуская дым через выбитое тамбурное окошко в холод, в ночь -- и входит в вагон, устраивается, где поближе.
Колесапостукивают успокоительно. Вагон, колеблясь, баюкаетю
В противоположном конце -- длинновласый бородач уставился в окно: молодой, в черном, в странной какой-то
Нинкабросает напопутчикаодин случайный ленивый взгляд, другой, третийю Лицо ее размораживается, глаз загорается. Нинкавстает, распахивает плащик, решительно одолевает три десяткаметров раскачивающегося заплеванного пола, прыскает по поводу рясы, спускающейся из-под цивильной курточки длинновласого, нагло усаживается прямо напротив и, не смутясь полуметровой длиной кожаной юбочки, не заботясь (или, наоборот, заботясь) о произведенном впечатлении, закидывает ногу наногу.
Длинновласый недолго, равнодушно глядит наНинку и отворачивается: не вспыхнул, не покраснел, не раздражился.
Второе занынешний вечер пренебрежение женскими ее чарами распаляет Нинку, подталкивает к атаке:
– - Вы поп, что ли?
– - спрашивает онасовершенно ангельским голоском.
– - А я как раз креститься собралась. По телевизору всё уговаривают, уговаривают. Почти что уговорилию
– - Иеромонах, -- смиренно-равнодушно отвечает попутчик.
– - Монах?
– - сноване может удержаться Нинкаот хохотка.
– - Так вам чегою этою ну, это самоею запрещено, да?
– - и еще выше поддергивает юбочку.
– - А жалко. Такой хорошенький. Прям' киноартист.
Направой руке, набезымянном пальце, там, где мужчины носят обыкновенно обручальные кольца, сидит у монахабольшой старинный перстень: крупный, прозрачный камень, почти бесцветный, чуть разве фиолетовый, словно в стакан воды бросили крупицу марганцовки, удерживают почерневшие от времени серебряные лапки.
– - А чего не смтрите? Соблазниться боитесь? Или вам и смотреть запрещено?
– - и Нинказабирается наскамейку с ногами, усаживается наспинку: несжатые коленки как раз напротив монаховалица.
Монах некоторое время глядит наколенки, наНинку -- столь же холодно, равнодушно, без укоризны, и тупит глазадолу.
– - Бедненькие!
– - сочувственно качает Нинкаголовою.
– - А я, знаете, я уж-жасно люблю трахаться! Такой кайф! Главный кайф насвете. Мне б вот запретили б или там, не дай, конечно, Бог, болезнь какая -- я бы и жить не стала. Мы ведь все как в тюрьме. А, когдакончаешь, словно небо размыкаетсяю светю и ни смерти нету, ни одиночестваю
Монах бросает наНинку мгновенный, странный какой-то взгляд: испуганный, что ли, -- и потупляется снова.
– - Слушайте! авы что -- вообще никогдане трахались?
– - то ли искренне, то ли очень наэто похоже поражается Нинка.
– - А с ним у вас как?
– - кивает нанеприличное место.
– - В порядке? Действует? Встает иногда? Ну, -- хихикает Нинка, -- по утрам, например.
Глаз у Нинки разгорелся еще ярче, самазарумянилась, похорошеладонельзя.
Монах встал и пошел. А, вставая, уколол ее совершенно безумным взглядом, таким, впрочем, коротким, что Нинкадаже засомневалась: не почудилось ли, -- и таким яростным, страстным!
Онапогляделавслед монаху, скрывшемуся затамбурной дверью, и отвернулась к окну, замерла: то ли взгляд-укол вспоминая-переживая, то ли раздумывая, не пуститься ль вдогон.
А заокном, по пустынному шоссе, виляющему рядом с рельсами, сверкая дальним и противотуманками, обгоняя поезд, неслась бежевая Ыдевяткаы.
Электричказатормозилав очередной раз, открыладвери со змеиным шипом и впустилавываливших из Ыдевяткиы четверых: трезвых, серьезных, без-жа-лост-ных! Не ашотиков.
Нинкаподжалась вся, но не онаих, видать, интересовала: заглянув из тамбураи равнодушно мазнув по ней взглядами, парни скрылись в соседнем вагоне.
Нинканадумала-таки, встала, двинулась в противоположную сторону -- туда, где исчез монах. Приподнялась нацыпочки и сквозь два, одно относительно другого покачивающихся торцевых окошечкаувиделадлинновласого, столь же смиренно и недвижно, как полчасаназад, до встречи с нею, сидящего наближней скамье.
Нинке показалось, что, если войдет, сноваспугнет монаха, потому так вот, нацыпочках, онаи застыла: странную радость доставляло ей это созерцание исподтишкатонкого, аскетичного, и впрямь очень красивого лица.
Электричку раскачивало настыках. Лязгаласталь переходных пластин. Холодный ветер гулял по тамбуру.
Зачарованная монахом, Нинкане обратилавнимания, как, не найдя, чего искали, в передней половине поезда, парни из Ыдевяткиы шли через пустой нинкин вагон, и только, сжатая стальными клещами рук и, как неодушевленный предмет отставленная от переходной дверцы, вздрогнула, встревожилась, поняла: компания направляется к монаху.
Нинка, не раздумывая, бросилась напомощь, но дверцу глухо подпирал один из четверых, атрое, слово-другое монаху только бросив, принялись бить его смертным боем.
Нинкаколотилакулачками, ногами в скользкий, холодный металл, кричалабессмысленно-невразумительное вроде:
– - Откройте! пустите! ф-фавёны вонючие!
– - но подпирающий сам мало чем отличался от подпираемого железа.
Нинкапустилась назад, пролетелавагон, следующий, увиделакнопку милицейского вызова, вдавилаее, что есть мочи, до крови почти под ногтями, но, очевидно, зряю Время уходило, и Нинка, не глянув даже наиспуганную пожилую пару, с которою вместе ждалаэлектричку, побежаладо головного, оставляя засобою хлябающие от поездной раскачки двери, попыталась достучаться к машинистамю