Грешница
Шрифт:
– Ты, значит, и есть девка Алевтинка, – наконец спросил он, – дочь Сергея Дальнего?
– Да, – едва слышно ответила я.
– Выросла. А я тебя помню еще вот такой, – показал он невысоко от пола. – Помнишь, как я тебе сладости носил?
– Как же не помнить, вы завсегда наши благодетели, а мы ваши дети, – ответила я как было положено в таком случае.
Ему мой ученый ответ понравился и он даже улыбнулся. Я обрадовалась, что он сейчас отпустит меня домой, но не тут-то было.
– Надумал
– Не, я домой хочу к мамке, – с испуга ответила я и начала пятиться к дверям.
Барин рассмеялся, полез в карман салопа, вытащил табакерку, отправил в нос табак и два раза громко чихнул.
– К мамке, говоришь? Эх, ты, дурочка, деревенская! Все видать позабыла?! Это хорошо. К мамке она хочет! Тебе девка пора барину рабов рожать, а не за мамкину юбку держаться. Ничего, как увидишь жениха, рада будешь!
Помещик повернулся к дверям и громко позвал:
– Эй, Степка, Аленка, есть там кто-нибудь!
В залу заглянул красавец Степка и ленивым голосом спросил:
– Чего надо?
Барин рассердился, опустил ногу с лавки, хотел, было встать, но раздумал и просто закричал, краснея лицом:
– Я тебе дам чего, надо! Ты мне еще поговоришь! Давно видать не драли? Хочешь, как Алексашка плетей получить?
– А я чего? – сразу же поменял голос Степка. – Чего это, как чуть что так сразу плетью грозитесь? Нетто я так без понятия?
– Тот-то, – остыл помещик. – Бегом на конюшню, и подать мне сюда Алексашку!
Степан скрылся, а барин начал ворчать себе под нос:
– Совсем распустились холопы, вовсе страх забыли! Это все моя доброта!
Я стояла, ни жива, ни мертва, не зная, что меня ждет. Барин больше на меня не смотрел, говорил сам с собой. Со страха я почти не понимала его слов. Не знаю, сколько времени мне пришлось ждать, наверное, долго, пока, наконец, вернулся лакей с Алексашкой. Я как взглянула на него, у меня будто оборвалось сердце. Он был хорош как сказка. Против него даже Степка показался мне совсем невидным.
Из себя Алексашка был весь гладкий, с усами прямо как у благородного, а на лбу, выпущенным из-под червонной мурмолки с лаковым козырем, спускался до правого глаз кудрявый пшеничный чуб. Даже одежда у него была господская, и сапоги блестели как жар!
Красавец вошел, повинно опустив голову, и остановился возле порога.
– Ну, что встал, что встал, анафема! – закричал барин. – Иди сюда, посмотри мне в глаза своими бесстыжими зенками!
Алексашка молча подошел и, не поднимая глаз, поклонился.
– Девок и баб тебе шельмецу было мало? На мою последнюю радость позарился?! – кричал, распаляя сам
– Напраслину на меня наговорили, – тихо ответил Алексашка. – Не было у нас с Прасковьей ничего.
– Не было говоришь? Так докажи!
Красавец поднял на господина удивленный взгляд и тут же быстро опустил голову, но ответил дерзко:
– Могу и доказать, если хочете, хоть перекрещусь.
– Мне твоего креста не надобно, а вот жениться тебе придется! – успокаиваясь, сказал помещик. – Вот твоя невеста, любуйся, можешь хоть завтра под венец!
Алексашка повернулся ко мне и посмотрел оценивающим взглядом. У меня сжалось сердце, и лицо ожег нестерпимый жар стыда. Что дальше делал нареченный, я не знаю, опустила голову долу. Мне было впору провалиться сквозь землю со стыда.
– Ну, что молчишь, анафема? – опять закричал помещик. – Что не по нраву невестушка? Смотри, какая девка справная, знай мою доброту!
– Это, того, барин, – тихо сказа Алексашка, – чем на такой жениться, лучше сразу в петлю! Прикажите веревку подать, на ваших глазах удавлюсь!
– А и удавись, – засмеялся помещик. – Степка, принеси ему веревку, пущай давится, а я посмотрю и посмеюсь!
В тот момент, я готова была умереть. И так знала, что не красавица, но чтобы петля была парню слаще меня, о таком не думала, не гадала.
Алексашка между тем вдруг заплакал и как стоял, повалился барину в ноги.
– Не губи, кормилец! Нет у меня к этой девке сердца. Прости, Христа ради!
– Не погубить просишь? А как мою Прасковью по всякому тереть у тебя сердце было?! Как слова ей пакостные говорить, да под юбку лазать, у тебя сердце было? – кричал он. – Позвать сюда блудницу, я вам сейчас покажу, как надо мной насмехаться!
Словно по заказу в светлицу вошла та самая барыня, что зевала на крыльце. Она смело подошла к гневливому помещику.
– И чего это вы кричите, на весь дом, Леопольд Африканович? Какой такой блудницей меня позорите? Я ли не вам верной была, а от вас акромя измен ничего не видала?
– Прасковья ты говори да не заговаривайся! – сразу перешел с крика на тихий говор помещик. – Вот женю Алексашку на этой девке, тогда посмотрю, как ты рассуждать станешь!
– А по мне чего? Мое дело сторона, мне вас, Леопольд Африканович, ублажать планида, а вы мне изменничаете! А про Алексашку мне чего? Пущай!
– Так он на этой вот девке-то жениться не хочет, о тебе, небось, думает, – игнорируя обвинения в измене, пожаловался барин. – Если не было промеж вас блуду, так пусть женится!