Грешница
Шрифт:
– Не женюсь, лучше в петлю! – тихо сказал Алексашка. – А про нас с Прасковьей, все поклеп. Не было про меж нас ничего.
– Вот, вот, слышала? – словно обрадовался барин. – Не хочет жениться шельмец!
– Барин, вот она веревка, принес! – закричал, вбегая в светлицу, Степка.
– Вот и славно, не хочешь покориться, вешайся! – приказал помещик моему жениху. – Вяжи Степка петлю, а другой конец цепляй к люстре, пускай он перед Прасковьей ногами поболтает!
Алексашка зарыдал и пополз целовать барину ноги. Однако тот его оттолкнул и приказал:
– Покорись,
– Ежели вам моей жизни не жалко, тогда ладно, я свое место знаю! Только вам, барин, Леопольд Африканович, за то грех на душу брать!
– Ничего, я согрешу, да покаюсь, – засмеялся помещик. – А свадьбу мы сегодня же и сыграем! Вот будет потеха! Прикажи заложить карету, – приказал он лакею Степану, – да быстро, одна нога здесь другая там, тотчас едем венчаться!
Глава 2
Венчал нас в соседнем селе батюшка Евлампий, старенький мохнатый священник. Поп так долго и медленно читал молитвы, что барину надоело слушать, и он велел ему скорее заканчивать. Священник испугался, быстро объявил нас мужем и женой, благословил и, пятясь, ушел в царские ворота. Я все венчанье ждала, когда жених меня поцелует, даже от счастья и стыда жмурила глаза, но Алексашка так ни разу и не посмотрел в мою сторону.
Из церкви помещик с усмешкой на полных губах направился к коляске, а мы с мужем один за другим пошли следом. Барин один сел на широкую скамью, а мы вдвоем на узкую.
Ехать было тряско и неудобно. Я все время сползала, но муж меня не поддерживал, он смотрел в сторону, как будто не замечал.
Домой мы вернулись затемно. Я знала, что меня ожидает, и очень боялась. Однако все получилось совсем не так, как я думала. Барин устал и сразу пошел спать. Алексашка, молчавший всю дорогу, едва мы остались одни в сенях, начал меня ругать похабными словами. Я слушала и тихо плакала.
– Навязалась дура деревенская, на мою голову! Ты не баба, а доска шершавая! – с ненавистью, корил меня муж. – Все одно, нам с тобой не жить! Так бить буду, что сама в петлю полезешь или в омут с головой! Уйди, постылая, от греха!
Он оттолкнул меня и вышел наружу, а я так и осталась стоять в сенях помещичьей избы, не зная, что мне делать дальше. Муж как ушел, так и не возвращался. В доме все спали и что мне делать дальше, спросить было не у кого. Я поплакала и совсем было собралась вернуться домой к родителям, но на меня наткнулась давешняя добрая старушка.
– Ну, что ты плачешь глупая, – ласково сказала она. – Слезами горю не поможешь. Пойдем, я тебя накормлю, кваском напою, да спать уложу. Измаялась, поди, сердешная!
– Бабушка, за что он меня так? Что я ему плохого сделала? – спросила я, отирая с лица слезы.
– Алексашка-то? Глупый он парень, хоть из себя и видный. С барином вконец избаловался, вот и забыл, кто он есть на самом деле. Ничего, перебесится, глядишь, хорошим мужем станет. А ты не кручинься. Что делать, такова наша женская доля. И в девках плохо и замужем деготь.
Старушка отвела меня в девичью.
– Это Алексашке за блуд наказание, – засмеялась старая, лет тридцати женщина с бельмом на глазу, – не будет на чужих баб лазить. Это барин ему за свою Прасковью такую страхолюду приискал, пущай теперь весь свой век мучится!
– А то! Пущай, черт гладкий, поскребется, а то он об себе слишком много думает, – сердито согласилась с ней полная, круглолицая тетка. Надо ж, такому кавалеру дали в жены дуру деревенскую. Да от нее, навозом за версту смердит!
Как только речь зашла о деревне, дворовые забыли обо мне и начали ругать крестьян. Паренек, что вез меня на лошади, стал рассказывать в какой грязи и бедности мы живем, и пошел косолапо разгуливать по девичьей, передразнивая походку отчима. Девки и бабы покатились со смеху и просили показать еще.
Я сидела, застыв над миской холодной каши, и чувствовала, как вместо робости, меня начал охватывать гнев. Ведь мы, крестьяне, ничего плохого не делали барской дворне, а они говорили о нас, с таким презрением, будто о скоте. Парнишка между тем совсем разошелся и начал хвастаться, что я прижималась к нему на лошади и он, только из брезгливости не попользовался мной по дороге. Я сначала не поняла, о чем он говорит, но когда женщины начали надо мной смеяться и называть всякими обидными, непотребными словами, еще ниже опустила голову.
– Все они такие, – сказала, лениво потягиваясь молодая баба с длинной, до пояса косой, – посмотришь…
Она не договорила. Дверь в девичью с грохотом отворилась, и к нам вбежал Алексашка с кнутом в руке. Он был пьян, одежда на нем растерзана, а сам казался диким и страшным.
– Где моя жена?! – закричал он, и его шатнуло в сторону. – Сейчас мы с ней будем справлять свадьбу!
Все разом замолчали. Парнишка, перестал кривляться перед бабами и девками и робко отскочил с дороги моего мужа. Алексашка осмотрелся, увидел, что я склонилась над миской каши, и радостно засмеялся:
– Вот ты где, любезная! Ну, теперь держись, будет тебе первая брачная ночь, на всю жизнь запомнишь!
Я сжалась, не зная, что мне делать. Муж был страшен и смех его был не веселым, а жутким. Он пьяными, безумными глазами оглядел испуганную дворню и пошел по девичьей гоголем, вихляя в коленях ногами. Потом он остановился прямо передо мной и замер. Все молчали, словно ожидая необычного зрелища. Я медленно подняла лицо и посмотрела ему прямо в глаза. В них были муть и ненависть.
Наши взгляды встретились. Не знаю, что он подумал, но взгляд отвел и хищно оскалил зубы. Я опять опустила голову.