Грешный
Шрифт:
— Никто не может ускользнуть от меня, я привык получать то, что хочу. — Уоллингфорд отпустил руку собеседницы и взглянул ей прямо в глаза. — А теперь скажите, сколько мне нужно заплатить за то, чтобы получить от вас то, что я хочу?
Все существо Джейн заполнила ненависть к лорду. И почему она так ошиблась? Как могло это надменное, пресыщенное животное быть ее милым Мэтью?
Ошеломленная, Джейн смотрела на него, пытаясь понять, как у одного человека может быть две таких разных стороны.
— Как я понимаю, и этого мало! — взревел он. —
Она взяла деньги, медленно положила их на землю и наступила на купюру, каблуком измельчая ту на мелкие кусочки.
— На этих улицах можно купить кого угодно, милорд, но только не меня!
Махнув юбкой и горделиво вскинув голову, Джейн удалилась вниз по улице, где, сделав жест рукой, остановила двухколесный экипаж. Уже проезжая мимо места, где они только что беседовали, несчастная увидела, как Мэтью — сейчас это был именно Мэтью, а не Уоллингфорд — решительно направлялся в больницу.
Джейн была права, когда думала, что ее мир изменится, как только она сядет в карету к Мэтью. Ее мир на самом деле изменился. За одно короткое мгновение он из серого превратился в черный. Джейн была разрушена, раздавлена, сломлена графом Уоллингфордским.
С небес лился стремительный ослепляющий поток. Не обращая внимания на пробирающий до костей холодный ветер и усилившийся дождь, Мэтью крепко сжимал железную решетку ворот и напряженно вглядывался в пустую точку — туда, где он всего пару дней назад держал Джейн за руку.
Суровая реальность больно ранила графа, и он настойчиво гнал от себя мысли о том, что навсегда потерял любимую. Что же он сделал не так, в чем ошибся? Неужели его напор был слишком сильным, а объятия — чересчур бесстыдными? Или Уоллингфорд спугнул ее, потому что не сумел совладать со своей собственной страстью? Нет, это просто невозможно!
Прикосновения Мэтью были нужны Джейн как воздух — в той же самой степени, что и ему требовались ласки возлюбленной. Граф знал это — он все еще верил в это. Отношения с Джейн были большим, чем одна из обычных интрижек. Уоллингфорд был убежден в этом, хотя до конца и не осознавал почему. А теперь ему нужно было понять, что произошло, почему Джейн не пришла на встречу. Он хотел узнать причину ее отказа, чего бы это ни стоило.
Каждую ночь и каждое утро он приезжал в больницу, надеясь отыскать возлюбленную, хоть мельком увидеть Джейн, когда та спешит на дежурство или возвращается с работы. Но Мэтью не замечал никого, кто хотя бы отдаленно напоминал объект его воздыханий. А он обязательно узнал бы ее фигуру, угадал знакомые очертания даже под плащом. Да что там говорить: Мэтью угадал бы Джейн по одному только ангельскому голосу, по этим нежным ноткам, способным успокоить, утешить в одно мгновение! Но он не встречал никого, кто походил на Джейн. Письма, которые граф отправлял в больницу, возвращались к нему нераспечатанными. Уоллингфорд даже лично побывал в больнице, где долго выспрашивал о возлюбленной. Но старшая медсестра отделения категорически
Она явно скрывалась от Мэтью, но почему?
Отойдя от железного ограждения, граф моргнул, пытаясь смахнуть с ресниц капли дождя. Не обращая внимания на яркие вспышки молний и раскаты грома, он растерянно шагнул назад, не в силах отвести взгляд от ворот больницы.
Будь проклята эта Джейн, не пожелавшая встретиться, обманувшая его ожидания! И будь проклят он сам — за то, что стал таким сентиментальным дураком! Каким же простофилей нужно быть, чтобы приезжать сюда каждый день, надеясь и молясь, чтобы наконец–то найти ее!
О господи, как же это унизительно и достойно презрения — его рабская зависимость от Джейн! Как могла женщина, о которой он ровным счетом ничего не знал, вдруг стать жизненно важной составляющей его счастья? Прежде он никогда не связывал с женщинами свое понятие счастья, почему же позволил это теперь?
Горькая правда была очевидна, и Мэтью заставил себя признать собственную ошибку. Он допустил серьезную оплошность, когда поверил, что Джейн отличается от остальных женщин, с которыми он имел дело в прошлом.
Черт побери, она заставила его надеяться, чувствовать себя пробудившимся к жизни, томиться от страсти! Хорошо, что все уже позади. К дьяволу ее! К дьяволу себя самого, сумевшего поверить в доброту и великодушие женщины!
Уоллингфорд распахнул дверь кареты, и кучер склонился к нему с высоты козел:
— Домой, ваша светлость?
— Нет! — гневно прорычал граф. — К мадам Рекамье.
— В бордель? — мрачно переспросил кучер.
— А у вас какие–то возражения на сей счет, Тернер? — резко бросил Уоллингфорд.
— Но я не думал…
— Вы правы, черт возьми, когда говорите, что не думали! Впредь потрудитесь держать свое мнение и свои мысли при себе. Я плачу вам за управление экипажем, а не за разговоры. И если вы не будете выполнять свои прямые обязанности, я найму другого кучера, который сможет делать свою работу.
Лицо молодого слуги стало пунцовым.
— Прошу прощения, ваша светлость.
— Так–то лучше. И запомните хорошенько, если дорожите своей работой: последнее, что я хочу слушать, черт побери, — это нравоучения от нанятых служащих об аморальности моего поведения. Когда мне понадобится проповедь, я отправлюсь в церковь или, что еще лучше, нанесу визит своему отцу.
С шумом захлопнув дверцу кареты, Мэтью уселся, вытянул ноги и принялся задумчиво наблюдать, как струйки дождевой воды стекают с блестящей кожи его ботинок. В каком же мрачном настроении пребывал сейчас граф! Им владел гнев огромной, колоссальной силы.
Перед мысленным взором то и дело вспыхивал образ Джейн. Граф настойчиво гнал его от себя, стараясь забыть и то волнительное чувство, которое охватывало, стоило коснуться губ любимой. Вспоминая о тех страстных, особенных мгновениях, Уоллингфорд начинал сгорать от вины за то, что приказал своему кучеру ехать в публичный дом.