Гретель
Шрифт:
Лучше бы она никогда не говорила этого. Но Настя была кристально честна со всеми, кто попадался ей на жизненном пути. Так уж она была устроена. Юрик лежал рядом, ощущая плечом прохладную кожу её лба и колючую чёлку. И что-то крошечное и неприятное впервые вылупилось у него внутри и повернуло слепую личиночную головку. Он, конечно, не понял, что это. Оно выросло потом.
Настя не так уж и боялась прыгать с парашютом. Но страх и радость Юрика захватывали её. Не страшно ей было и быть пойманной на воровстве, но Юрик так чудесно волновался, так трогательно потел и вздрагивал,
Такой уж она уродилась – обречённой на вечное созерцание деликатесов жизни.
А потом… потом много всего было. Горные лыжи, поедание жареных кузнечиков, тёплые и пронзительные стихи рано погибшего малоизвестного поэта, прыжок с водопада, купание в проруби. И всё-то было прекрасно. Но личинка внутри росла и, ещё не имея названия, отравляла существование своими невидимыми выделениями.
А потом у Юрика умерла тётя. Милая тётя Вика, самая близкая родня, такая хорошая, такая ласковая. И главное, так внезапно – вот она жила, пекла шарлотку и вышивала бисером, звонила по выходным и звала в гости… и вот её нет.
Они приехали вдвоём. Стоял нежный май, чирикали воробьи, во дворе верещали дети. А тётю Вику только что схоронили. И так невыносим, так безумно пронзителен был этот контраст – солнечной суетящейся жизни и неизбежного нелепого конца, что это не умещалось в голове. Хотелось орать и топать ногами, хотелось бороться…
Он медленно брёл по тротуару, пытаясь успокоиться, привести мысли в порядок… и тут нечаянно, боковым зрением увидел, как лихорадочно сияют водянистые глаза идущей рядом с ним девушки. По её щеке медленно скатывалась слеза.
В этот самый момент Юрик впервые почувствовал неодолимое отвращение.
Так всё и началось. Вернее, закончилось. А мудрая Настя поняла всё сразу. Вернее, поняла той своей частью, что была пропитана холодным рассудком. А другой частью – жадной до жизни, не насытившейся – не могла, цеплялась.
– Я тут недавно одного человека встретила, это потрясающе… Хочу вас познакомить.
– Может, не надо?
– Нет, слушай, ты должен. Ну, пожалуйста. Точно знаю, ты будешь в восторге.
– Я. Не хочу. Быть. В восторге.
Теперь он разговаривал именно так. И чувствовал себя последней мразью. А по-другому не хотел. Упрашивающая Настя стала ему противна.
Но они пошли. И где-то в темноте чужого подъезда он внезапно ощутил крадущийся холодок новизны и, как понимающий привет, едва уловимое пожатие прохладных пальцев.
На звонок долго не отвечали. Наконец замок щёлкнул, и в жёлтом прямоугольнике двери возникла тощая фигура – футболка с нестареющим Кобейном, жуткие джинсы и ещё более жуткие очки.
– Знакомьтесь, – представила их Настя. – Это Юрик, он чудо. Это Гарик, он пишет сны.
Чудо четвёртое
– Не нравится мне это, – Гарик откинул голову на спинку дивана. – Она точно ненормальная.
– Да
– Нет, ты вот скажи – это что?
– Море, – ответил Юрик. – А это лес.
– Это «поляроид»! Кто сейчас снимает на «поляроид»?
– Никто. Это старые фотки, чего тут непонятного? Захотела наша девочка в прошлом побывать. Если честно, я даже успокоился. Уж думал, это незнамо чего. Фух, даже разволновался.
– И тут нет людей.
– Ну, наконец-то их нет! Мне эти культмедиа уже во сне снятся. Причём, естественным путём.
Перед ними стоял журнальный стол. На нём тихо повизгивал тонкий сканер. Юрик скармливал ему фото из хрустящего гнёздышка бумаги. Фотографий было много, некоторые хранили изображения одних и тех же мест, как будто снятых с разных ракурсов. Снимки были непрофессиональные, будто кто-то баловался с камерой, крутил её и так, и сяк. То горизонт наклонялся под опасным углом, то ветка с размытыми листьями заслоняла половину кадра. На одном кадре виднелись ноги в кедах, на другом стояли в рядок маленькие деревянные домики – как на базе отдыха или в детском лагере.
– Вот видишь, зря ты волновался – эти свеженькие.
– Да тоже старьё.
– Не скажи. Эти даже не выгорели.
– Люди пошли.
Не люди. Один человек. Только один. И ещё какой-то ребёнок, но совсем уж смазанный. Юрик осторожно взял фотографию, поднёс её к самому лицу и долго присматривался, пытаясь понять, что не так с этим напечатанным плоским миром. Потом взял другую, третью. В голове что-то тяжело поворачивалось. Юрик с неприязнью подумал про Настю, про то, как она бы сейчас прижалась к нему, заглянула в глаза – подари мне свой мир, ты – моё окошко…
– Ты отсканировал это? Отойди-ка… хочу увеличить.
– Зачем?
– Да так… интересно стало.
А Настя-то сейчас просто засияла бы. Пальцы Юрика выбили дробь по пластику столешницы. Гарик с удивлением посмотрел на него поверх очков.
Он пишет сны. Ну конечно. И тогда, на пороге убогой съёмной квартирки, глядя на тщедушного Гарика сверху вниз, он сразу поверил. Поверил даже не в Гарика, не в его способности и, конечно уж, не в то, что Настя привела его сюда по доброте и бескорыстности. Он поверил в чудо. Впервые в жизни он стоял не просто на пороге чужого дома. Там, за расшатанной дверной коробкой дремало нечто такое, о чём рассудительный и деловой Юрик когда-то знал, но забыл напрочь, бесповоротно – лет примерно в шесть, когда понял, что Дед Мороз – это переодетая воспитательница.
– Этого не может быть, – сказал он тогда.
Сам себе сказал. Но Настя только довольно улыбнулась – она-то знала.
В тот свой первый раз Юрик летал. Собственно, у Гарика тогда был небольшой выбор инструментария – наиболее часто повторяющиеся мотивы: полёт, погоня (причём, убегаешь ты, сам себе нечаянно создавая преследователей), кошмары двух видов (на них мало кто вёлся – так себе были, без особой фантазии) и свидание с тремя персонажами на выбор. Юрик сразу выбрал полёт. И что-то внутри радостно затрепетало – вот сейчас свершится, всё будет, будет… наконец-то.