Гром
Шрифт:
– Здесь тоже льет.
– Да. Что это ты там слушаешь?
По радио передавали регги.
– Ты забавная разновидность шпиона, Джон Лэнг.
– Что тебе запомнилось из твоего детства? Из давних времен?
– В Сайгоне были такие сильные ливни, что невозможно было вздохнуть.
Ветер сотрясал окна. Джон опустился на стул.
– Небо изумрудного цвета, – сказала она. – Деревья за оградой приюта. Белые платья. Огромная спальня, где вентиляторы на потолке никогда не останавливались. Бело-черные одеяния монахинь, развевающиеся на ветру, их постоянное: «Maintenant mes enfants…» [3]
3
Теперь, дети мои (фр.).
– Ты знаешь свое имя, – сказал он.
– Да, конечно. И я помню наш… мой первый дом с мамой и папой. Высокий забор вокруг него с колючей проволокой наверху, свою комнату я делила только с гекконами. Я боялась, что никогда не выучу английский и тогда эти прекрасные люди, которые дали мне все сокровища мира, которые плакали, когда я улыбалась или обнимала их, вернут меня назад монахиням. Мне было пять, когда меня посадили на самолет, и я улетела в неведомые края с мамой, крепко державшей мою руку, чтобы я больше никогда не чувствовала себя одинокой. Я увидела снег и засмеялась так сильно, что никак не могла остановиться.
Я помню вой вертолетов, треск выстрелов, монахинь, загоняющих нас под парты. Большая бомба угодила в велосипеды, и их педали разлетелись по воздуху, словно палочки для гадания. Мой папа, сидящий, как Будда, у стены в темной гостиной, уставившись на дверь, черный металлический предмет у него в руках. Он не смотрел на меня, даже когда я дергала его за руку, и кричал маме, чтобы она поскорее забрала меня наверх. Где ты вырос? – Неожиданно она сменила тему.
– В Северной Дакоте.
Он рассказал ей про сильные арктические метели. Про то, как в декабрьскую ночь, когда бывает ниже сорока, кусок льда трескается под твоими черными резиновыми галошами, и ты можешь задрать голову и увидеть миллионы звезд, замороженных навсегда.
– Я люблю луну, – сказала она. – Мне так его не хватает.
– Мне тоже.
– По-моему, он любил тебя.
– Даже если он и не рассказывал обо мне?
– Особенно если он не рассказывал о тебе. Где фотографии, Джон?
– Я не знаю.
– Что еще ты не рассказал мне?
– Миллион вещей.
– И что из этого мне необходимо знать?
– Даже не знаю, что сказать, – ответил Джон после долгого молчания.
– По крайней мере ты честно это признал.
– Я сделаю все, что смогу, чтобы помочь тебе.
– По-твоему, я в этом нуждаюсь?
– Не знаю. – Он замолчал, но она не прерывала его молчание. – Не беспокойся. Все в порядке.
– На похоронах, – сказала она, – была женщина.
– О, – вздрогнул Джон.
– Ей, наверное, где-то под семьдесят. Сказала, что знала моего отца с того самого дня, когда он впервые пришел на работу. Она была секретаршей или что-то в этом роде – почти все истории о себе, рассказываемые вашими людьми, на поверку оказываются «легендами». Как бы то ни было, она уже давно ушла в отставку и просила, чтобы
– Ты собираешься поехать?
– Если ты не можешь сказать мне, где искать фотографии, и что еще я не знаю о моем отце.
– Поездка пойдет тебе на пользу.
– Я поеду последней утренней электричкой. Останусь на обед.
– Я позвоню тебе завтра вечером. Расскажешь, что там было.
– Если я вернусь.
Они попрощались. Джон повесил трубку. Он валился с ног от усталости. Он хотел закрыть глаза. Он хотел плакать. Он хотел спать. Он хотел бежать сквозь бурю и никогда не останавливаться.
Пройди круг.
Полутемную гостиную освещала только настольная лампа.
Он посмотрел на входную дверь.
Понял, что она не заперта; была не заперта с того самого момента, как Эмма вошла в нее, не заперта все это время…
Повернул ключ, задвинул засов.
«Ошибка, – подумал Джон. – Больше ошибок быть не должно».
Глава 21
Пятница. Утро. Синий седан материализовался в зеркале Джона минуту спустя после того, как он отъехал от дома.
Случайность.
Еще один лемминг, спешащий на работу.
Уже где-то перед дворцом вице-президента синий седан сократил расстояние, проскочив на красный свет, и притормозил, держась в пяти автомобилях за стареньким «фордом» Джона, – слишком безрассудно для следящего, так как его сразу вычислят, но самое обычное дело, если за рулем безумец, спешащий на работу.
Или совпадение.
Глядя в зеркало, Джон мог различить в седане двух человек – мужчин, как ему показалось. Джон направился вниз по длинному склону Массачусетс-авеню. Миновал у британского посольства статую Уинстона Черчилля. Миновал черный стеклянный куб бразильского посольства.
Синий седан продолжал висеть у него на хвосте.
Охранники? Или «охотники»?
Не спеша проехал четыре перекрестка по Парк-вэй. Миновал выезд на узкие улочки Джорджтауна, акры травы и деревьев, окаймляющих черную полированную гранитную стену с выгравированными на ней именами 58 183 американцев, погибших во вьетнамской войне.
Заряженный пистолет Фрэнка по-прежнему лежал в бардачке.
Синий седан продолжал маячить в зеркалах заднего обзора. Парк-вэй разветвлялась возле памятника Вашингтону. Джон влился в поток, текущий по скоростному шоссе из Вирджинии, шесть рядов стремительно несущегося металла. Клаксоны загудели, когда Джон сворачивал в правый ряд для того, чтобы попасть в тоннель, помеченный указателем: «ВЪЕЗД В СЕНАТ США».
В тоннеле Джон выбрал путь с указателем: «D-СТРИТ».
Синий седан последовал за ним.
Когда Джон выезжал из тоннеля, синий седан на какое-то время скрылся из поля зрения за фургоном водопроводчика.
Красный свет. Стоп.
Полицейская машина промчалась перед машиной Джона. Десятки машин были припаркованы слева, у полицейского управления. Два полицейских вели человека к мозаичным дверям управления, заломив ему руки. Арестант в одной футболке ежился на холодном ветру. Джон увидел блеск наручников у него на запястьях.