Гроза тиранов
Шрифт:
Потемкин спохватился.
– Постой! Ты говоришь, что Россия и Турция союзники? Так почему же меня держат в темнице?
Серб покачал головой.
– Не понял ты… Видимо, и правда совсем памяти лишился… Когда же такое еще было, чтобы турки и русские вместе были? Враг у вас пока еще общий, да вот только интересы у каждого свои. Пока Франция сильна была, тогда и согласие было. А сейчас, когда австрийцы вот-вот возьмут Париж, турки все чаще начали оглядываться на своего северного соседа. Уж больно король ваш, Павел, воевать охоч. Да и тебя, видно, не для прогулки высадили около границы
16
Повстанцев.
Он придвинулся и заговорщицки подмигнул:
– Ну что, русский, тебе и сейчас нечего мне рассказать?
Алекс удрученно покачал головой.
– А-а-а… Ну смотри, смотри… Друзья тебе ой как нужны нонче.
Глава 2
Алекс
1
И опять утром меня потянули на допрос. На этот раз толстый палач был не один. За его спиной у открытого окна сидел невысокий жилистый усач в ярких шароварах и безрукавке из дорогой тисненой материи, украшенной золотой вышивкой. Белоснежная рубашка, расстегнутая до пупа, только оттеняла загорелую кожу.
Я бы, может, и не обратил на него такого пристального внимания, если бы не пронзительный взгляд исподлобья. Карие глаза испытующе исследовали мои руки и лицо.
Еще один турок на мою голову!
Чем бы ни окуривал меня толстяк Али, действие обезболивающего закончилось еще до полуночи. Чтобы отвлечься, я постарался при свете дня осмотреть себя. В полумраке камеры и ночью такое было просто невозможно.
Блин! По-видимому, этот ухмыляющийся урод сломал мне пальцы на левой руке. За ночь вся кисть превратилась в пылающий опухший обрубок, пульсирующий и разливающийся болью каждый раз, когда я задевал что-то. Впрочем, вчера палач очень старался. Иногда казалось, что он даже больше меня заинтересован в том, чтобы я не терял сознания.
Что еще?
Приведший меня тюремщик толкнул в сторону кресла посередине комнаты. Обожженный бок взорвался, я сам не заметил, как закричал.
Сидевший усач недовольно гыркнул, и тюремщик отпрянул, как ошпаренный.
Пока Али Азик пристегивал меня кожаными ремнями к ручкам сиденья, главный турок выслал из комнаты моего конвоира и пододвинул свой табурет поближе.
– Али сказал мне, что ты понимаешь нашу речь?
Левой рукой турок перебирает четки… Нервничает? Пробует сдержать ярость? Не выдать своих чувств? Или просто набожный не в меру?
Слова долетают, как сквозь пелену. Все силы, все оставшиеся ресурсы я трачу на то, чтобы подавить отупляющую захлестывающую с головой боль, чтобы остаться человеком…
Толстяк, закрепив последний ремень, ткнул мне в лицо глиняную плошку с каким-то отваром. Горькая вяжущая жидкость заполнила рот, проскользнула по пересохшей глотке и разлилась по желудку. От неожиданности я закашлялся.
Усатый дождался, когда душивший меня кашель отступит, и повторил вопрос.
Я
Толстяк облегченно вздохнул, главный турок откинулся к стене. Мой ответ его по какой-то причине очень обрадовал.
Как же объяснить этим исчадьям позапрошлого века, что они ошибаются? Что я не тот, за кого они меня принимают?
– Я бы…
Но турок властным жестом прервал меня.
– Не надо… Али предупредил, что ты пробуешь замутить его, придумывая сказку, достойную придворного сказителя или базарного рассказчика… Не надо… Мне сказки не нужны…
Он волнуется. Явно волнуется…
Чего же этот турок от меня хочет?
– Я, уважаемый, не тот, действительно не тот, за кого вы меня принимаете…
Усатый криво усмехнулся, и эта гримаса была приговором моим словам… Как же донести до них мое, в полной мере, фантастическое происхождение? Неужели напрасно корячусь, сдерживая рвущийся наружу вой, и эти уроды так и не захотят, не смогут ничего понять?!
– Я – не русский шпион! Я родился…
И снова взмах руки. Только на этот раз – удар, и удар от души, со всей силы. В глазах потемнело. Кажется, он еще и челюсть мне свернул… Отличный удар, гаденыш, – я даже не успел головой дернуть.
Из-под крючковатого орлиного носа на меня плеснул огонь… пламя ненависти и презрения…
– Ты крепкий противник, кяфир… Не омрачай свою судьбу глупыми увертками… Они не к лицу мужчине… Ты храбро сражался, но проиграл свой бой. Скажи то, что нужно мне, и твоя кончина будет быстрой и безболезненной… Как будто уснешь…
Он поднялся.
– В противном случае… Если ты будешь упорствовать… Ты будешь умирать действительно долго и очень, очень неприятно…
Турок теребил четки. Выражение сурового, вытянутого вниз лица приобрело торжественное выражение.
– Но ты мне, кяфир, все сам расскажешь… А если и дальше будешь прикидываться душевнобольным… Али увеличит свое рвение…
Он сел. Четки так и мелькают.
Слова, которые я ночью подбирал в камере, замерли в горле. Слушателей здесь нет. Не для меня…
– Что? Что вы желаете знать?
Надо выкручиваться. Тянуть время.
Возможно, что-то всплывет в голове. Может, просто ситуация измениться. Окружающие походило на дурной, странный сон.
Турок нагнулся ко мне.
– Меня не интересует, как тебя зовут, русский. Откуда ты и что предпочитаешь на завтрак… Скажи, куда ты шел, к кому и… – он бросил взгляд через плечо на раздувающего в жаровне угли толстого палача. – И где ты спрятал то, что вез?
Ни на один вопрос у меня ответов нет…
Лицо усатого исказила гримаса. Он отступил и махнул рукой Али. Тот осклабился.
2
Я не помню, когда меня вернули в камеру. Был ли это тот же день или следующий… Ночь или новое утро…
На этот раз толстяк не давал мне дурманящего напитка, не окуривал дымом, даже заметных перерывов не делал – только остановки, чтобы поменять инструмент или заменить уголь в щипцах. И дальше… Он жег ноги, ломал мне суставы, вырывал ногти на все той же многострадальной левой руке, пилил зубы, надрезал кожу и поливал мясо чем-то едким…