Гроза

Инош Алана

– А, я поняла, – усмехнулась Валерия, и в её глазах проступил мрачноватый стальной блеск. – «Мышеловка захлопнулась», да? Люб, мы уже говорили на эту тему. Не надо.

Веточка скользнула по сбрызнутому духами декольте, Люба съела одну ягодку, а остальные поднесла к губам дорогой гостьи. Заколка щёлкнула, расстёгиваясь, и взбитые крупной волной волосы рассыпались по плечам и спине. Один сантиметр раскалённого пространства отделял Любу от цели.

– Послушай… – Жёсткий, усталый холодок в голосе Валерии сменился взволнованной

охриплостью, дыхание врывалось паузами между словами. – Ты осознаёшь, что ты делаешь? Мне… трудно держать себя в руках в твоём присутствии. Ты – нереально красивая и… притягательная девушка, и я могу просто не сдержаться и…

– Не надо сдерживаться. – Люба оторвала ещё одну ягодку и протянула её губами Валерии, беря её шею в плен тесных, по-летнему душных объятий.

Их груди соприкасались, мягко вжимаясь друг в друга, а руки Валерии, сперва с подчёркнутым бесстрастием висевшие вдоль тела и не реагировавшие ни на какие провокации, медленно поднялись и легли на талию девушки. Тепло её ладоней жгло Любу через ткань лёгкого короткого халатика, а дыхание горячо и прерывисто срывалось с приоткрытых губ, пробовавших виноградину. Ягодка была раскушена пополам, и её мякоть с соком попали под бурный и глубокий «замес» поцелуя. Косточки Люба проглотила: в преддверии готовой вот-вот случиться близости было уж не до таких мелочей.

Вино тёмно-вишнёвой душой вечера пролилось в бокалы, мерцавшие ореолом искорок от свечного пламени, но глаза Валерии были уже и так затянуты хмельной пеленой. Прочная, упругая струнка пела между ними – не разорвать, не пойти на попятную, не сказать «стоп». Приникнув к бокалу, Валерия медленными, тягучими глотками осушила его до дна, не сводя взгляда с Любы. Весенняя, трагично-ласковая обречённость мерцала в нём, губы влажно заалели, и в их уголках наметился горьковатый изгиб улыбки.

Лопатки Любы впитывали твёрдую прохладу стены, а шея изнывала от поцелуев, яркими маковыми венками расцветавших на коже. Пояс соскользнул к её ногам, полы халатика распахнулись под руками Валерии, а живот трепетно втянулся от горячей щекотки дыхания и влажной ласки языка. Валерия будто хотела отведать на вкус каждый сантиметр тела Любы, с восхищением влюблённого в своё творение скульптора прослеживая каждый изгиб. Она впитывала тепло нежной кожи на внутренней стороне бёдер, колдовала над пупком и с бережной, боготворящей очарованностью коснулась наконец груди.

Глядя на неё, коленопреклонённую у своих ног, Люба не вытирала быстрых, живых и тёплых ручейков, змеившихся по щекам. Не грубым вожделением окутывала её Валерия, а мягким, грустным, окрыляющим благоговением, от которого душа распускалась цветком, сияла и плакала.

– Что такое? Что? – Пальцы Валерии недоуменно вытирали Любе щёки.

– Продолжай… Не останавливайся, – с дрожащей, счастливой, залитой слезами улыбкой шептала девушка. – Я просто беру себе твою боль.

Так они и мешались на её лице – улыбка и слёзы, и их слияние рождало радугу, как солнце и дождь. Никаких прослоек и преград не оставалось, Валерия ласкала её уже обнажённую, закутанную только в плащ волос. Когда её пальцы вошли внутрь, у Любы вырвался

короткий вскрик-смех, щека скользнула по щеке, губы встретились. Горячая внутренняя пульсация смешивалась с поцелуем в один напиток, и Люба пила его, как песню, сама превращаясь в звенящую струну. Она отдавалась опыту Валерии, растворялась в нём, уверенном и искусном, стараясь разгадать каждый поворот сюжета, прочесть каждую ноту. Тропинка к финальному аккорду закрутилась спиралью, ладони Любы вливали в напряжённые мышцы Валерии ответный свет улыбки, ногти оставляли на коже розовые отметинки, а дыхание шелестело каскадом согревающих струй.

Слёзы то высыхали, то принимались литься снова. Один поцелуй перетекал в другой, Валерия то беспорядочно оставляла по всему лицу и шее Любы мимолётные, краткие, быстро остывающие следы губ, то жадно и основательно ныряла языком в её рот, и Люба накрывала ладонью её затылок, стараясь продлить именно эти глубокие проникновения – самые интимные, ласковые и сладкие. От постельного белья пахло ландышами, а Валерия без единого слова, умело, тонко и деликатно направляла девушку. Получалось покровительственно и вместе с тем мудро, бережно по отношению к её самолюбию новичка, хрупкому, пугливому и уязвимому. Ноги сплелись, пальцы Валерии играли с грудью Любы, зубы нежно прикусывали мочку уха, а диван мерно поскрипывал. Сейчас они последовательно сосредоточились на удовольствии Валерии, но его отголоски тепло щекотали и Любу, а вскоре и накрыли её полноценной волной счастья. Выдохнули и обмякли они почти одновременно. Валерия шепнула на излёте дыхания:

– Умница моя, цветочек мой.

В расслабленном покое они лежали, слившись и подстроившись под изгибы друг друга, и переговаривались лишь одним пожатием рук. Это было что-то вроде азбуки Морзе: три длинных пожатия – «я люблю тебя», два длинных и одно короткое – «и я тебя». Неподвижно-ленивая нега придавила их надолго, давая Любе время разобрать и разложить по полочкам души всё случившееся.

– Лер, я тебя люблю, – шепнула она, проверяя «связь».

– Чудо ты моё. – Устало-разморённый вздох коснулся Любиного уха, и Валерия потёрлась носом о её висок.

Люба, сбросив оцепенение, живо повернулась к ней лицом и утонула в ласке её взгляда, а губами снова погрузилась в поцелуй. Валерия дарила их теперь безотказно, без натяжек и условностей, искренне и самозабвенно, по первому требованию расшалившейся девушки.

– Подожди, солнышко. Пусти-ка…

Невесомо чмокнув Любу в висок, она выскользнула из постели, чтобы налить себе полный бокал вина.

– А мне? – капризно-просительно надула губы Люба.

С тихим грудным смешком Валерия наполнила и второй бокал, вручила его девушке и снова устроилась возле неё, маленькими глоточками потягивая вино.

– Ну и замутила ты историю, Любушка. И я в ней теперь по уши увязла. Что мне делать-то с тобой, цветочек?

– Любить, кормить, никому не отдавать, как выражается кот Гарфилд, – блаженно расплылась в улыбке-прищуре Люба.

<