Группа крови
Шрифт:
Абзац подал свою купюру. Результат получился тот же.
– Можете списать со своего бюджета двести баксов, ребята, – сочувственно сказал приятель Паука. – Я могу вам еще чем-нибудь помочь?
– Ха, – сказал Паук, – двести баксов! За кого ты нас держишь? Уж если мы попадаем, то попадаем по-крупному… Чем помочь, спрашиваешь? Попроси своего коллегу, – он кивнул на охранника, – расписать нас обоих из автомата. Таким лохам на этом свете делать нечего. Пошли, погорелец, – обратился он к Абзацу. – Людям надо деньги делать, а мы мешаем.
Вдвоем они вышли на улицу и остановились
– Знаешь, – признался Паук, – я даже не знаю, что тебе сказать.
– Я чувствую, – лаконично ответил Абзац. – Но говорить, сам понимаешь, придется. О реабилитации я уже не говорю, но мне, как минимум, нужны мои деньги, Паучилло.
– Мне нужны мои деньги, – передразнил его Паук, – мне нужны мои деньги… Твои пять тысяч – тьфу, плюнуть и растереть. Я мог бы отдать их тебе через полчаса, но я спрашиваю: какого черта? Разве дело в деньгах? По-моему, нас опустили.
– По-моему тоже, – сказал Абзац, – но тебе, конечно, виднее. Ведь это ты клялся и божился, что заказчик – лопух, мухи не обидит. Учти, Паучилло, я тебе не верю. Я никому не верю, а тебе в особенности. И пока ты мне не докажешь, что это безобразие не твоих рук дело, я буду считать тебя ответственным за все. Со всеми вытекающими отсюда последствиями. И если ты сейчас соображаешь, как бы половчее от меня избавиться, то запомни: первая пуля при любых обстоятельствах достанется тебе. Ферштейн зи?
– Натюрлих яволь, – грустно откликнулся Паук. – Какая же ты все-таки грубая скотина, Абзац.
Не буду я тебя любить, так и знай. Ну что, поехали к заказчику?
Абзац медленно повернул к нему удивленное лицо.
– Не понял, – сказал он. – Как это – к заказчику? Ты что, знаешь, где он живет?
– Но ты же знаешь, где живет Нинка, – ответил Паук. – Я тоже люблю знать координаты тех, с кем работаю.
Когда они забрались в машину и с лязгом захлопнули дверцы, Паук вдруг рассмеялся.
– В чем дело, Паучилло? – недовольно спросил Абзац. – Чего тебя разбирает?
– Ты бы видел свою физиономию, – давясь бесшумным смехом и прижимая ладонь к саднящему горлу, с трудом выговорил Паук. – Помесь Отелло со штандартенфюрером, ей-богу!
– Дурак, – укоризненно сказал Абзац.
– Ага, – радостно согласился Паук. – За горою, у реки жили-были дураки… Это Самуил Яковлевич про нас с тобой написал.
Некоторое время Абзац, хмурясь, смотрел, как он хихикает, потом недовольно отвернулся, но в конце концов не выдержал и издал громкое лошадиное фырканье, какое получается, когда долго сдерживаемый смех прорывается наружу.
Глава 16
«Тише, тише! Едет крыша…»
– Ну что мы имеем? – спросил Мышляев.
Голос у «господина директора» был усталый и слабый, как у безнадежно больного человека. Он и был, в некотором смысле, болен. Во всяком случае, Гаркун не сомневался, что каждое движение причиняет другу Паше изрядную боль, а уж о том, что творилось у Мышляева в душе, лучше не думать. Можно
Охранник – не Леха-Лоха, а другой, настоящий, – сидел на топчане, положив ноги в грязных ботинках на поставленный специально для этой цели табурет, и курил, вдумчиво разглядывая завитки дыма. Уродливый, похожий на странно деформированную кочергу автомат неизвестно чьего производства лежал у него на коленях, а на столе стояла полупустая бутылка водки – литровая бутылка, а не какая-нибудь чекушка. Бутылка была уже вторая по счету, но охранник никак не желал пьянеть и падать мордой в стол. Возможно, виной тому было его железное здоровье, а может быть, причина такой стойкости крылась в кокаине, которым охранник время от времени заряжал обе ноздри. Гаркуну когда-то приходилось слышать, что кокаин позволяет пить много и долго без видимых глазу последствий, но зато потом…
Гаркун очень боялся этого «потом» – и того, которое должно было наступить, когда водка пополам с наркотой окончательно отключит сдерживающие центры в голове охранника, и того, уже очень недалекого, времени, когда их работа будет успешно завершена. Тогда надобность в них окончательно отпадет, и всех их, скорее всего, постигнет печальная участь Кузнеца, который лежал сейчас в бывшем дренажном колодце собственного бункера под полуметровым слоем бетона. Раньше у Гаркуна была надежда. Он надеялся на то, что Мышляев сдержит свое слово и не станет его убивать. Еще он надеялся, что даже если друг Паша все-таки поведет себя, как свинья, каковой он на самом деле и являлся, то у него, Гаркуна, хватит ума как-нибудь перехитрить этого борова и выйти сухим из воды.
Теперь эти надежды рухнули раз и навсегда, потому что отныне Мышляев со своим «стечкиным» ничего не решал, а перехитрить сидевшего на топчане охранника казалось невозможным. Этот тип был начисто лишен каких бы то ни было зачатков интеллекта, и хитрить с ним было все равно, что пытаться обвести вокруг пальца морской прилив или, скажем, горный обвал. Это была тупая машина, ждущая приказа, чтобы начать убивать. Он не вступал в разговоры, не пьянел и, казалось, никогда не спал. Кроме того, он был здесь не один – наверху обосновались еще двое, державшие под наблюдением двор и работяг, которые заканчивали возведение заложенной Кузнецом грандиозной теплицы.
– Что мы имеем? – переспросил Гаркун самым ядовитым тоном, на какой был способен. – Мы имеем простатит, геморрой, рак прямой кишки и кучу скорбящих родственников. И все благодаря тебе, дружок.
Мышляев глянул на него грозно, совсем как в былые времена, но тут же увял, потому что знал:
Гаркун прав. Более того, он знал еще одну вещь, а именно то, что на развитие производственного процесса он, Павел Сергеевич Мышляев, не оказывает ровным счетом никакого воздействия. А раз не оказывает, значит, никому не нужен. Значит, можно его к ногтю…