Грусть белых ночей

Науменко Иван Яковлевич

Ленинград, осуществляющий такой силы удар, напоминает сжатую до отказа стальную пружину, которая стремительно распрямляется...

Второй, третий раз у самой траншеи, в которой сидят разведчики, разрываются снаряды.

Осколки свистят над головой, но настроение у Сергея праздничное.

Вражеская сторона отвечает слабо. Так кажется, может быть, потому, что огонь противника просто невозможно сравнить с огненной лавиной, обрушившейся на его позиции. Вообще взрывы вражеских снарядов, мин часто слышатся то тут, то там, и приходится удивляться,

что техника не всемогуща: ведь только вчера наша артиллерия так молотила и ближние и дальние позиции врага, что просто невозможно себе представить, как могли уцелеть орудия и минометы, которые теперь стреляют.

III

Земля задрожала от артподготовки. Мелешка меж тем только начинает чистить картошку. Первый завтрак он уже съел. Бачки с супом, кашей принесли в траншею еще тогда, когда мглистый сумрак только начинал сменяться матовой белизной рассвета.

Мелешка хорошо выспался, разостлав шинель на дне аккуратной, отвоеванной во время вчерашней разведки боем вражеской траншеи. Шинель слегка волглая — ночью над траншеей висел туман, наползавший снизу, из лощины.

Мелешка выпил «наркомовские» сто граммов, закусил кашей из крышки немецкого котелка, похлебал супу. Когда решил попить чаю, выяснилось, что в полученном вчера на два дня сахаре полно муравьев. Нерадивый он хозяин. Вещевой мешок не завязал, и, может, муравьи со всей траншеи ринулись на его сахар. Сначала он взялся было выбрасывать муравьев, ловя их огрубевшими, перепачканными в ружейном масле пальцами, но муравьев было много, и он оставил бесполезное занятие. Да и сахар сделался темным, порыжел, потому что налипал на грязные пальцы. Пить чай с таким сахаром не хотелось.

Вот тогда Мелешка и вспомнил, что у него есть соленая рыбина и несколько картофелин. Стибрил вчера на кухне. Скоро начнется атака, его могут убить, и харч пропадет впустую.

Мелешка даже присвистнул от удовольствия. Ему словно ответила тоненьким свистом маленькая серая птаха, скакавшая по ветви можжевелового куста в трех-четырех метрах от траншеи. Щебет малоприметной птахи еще больше поднял настроение Мелешки, и он подумал, что все будет хорошо.

Картошку он ополоснул чаем, порезал рыбину, костер развел в нише траншеи. Дым не страшен — вся земля в дыму. Через несколько минут вода в котелке забулькала. Но Мелешка не торопился. Ждал, чтоб и картошка и рыба сварились.

— Вытягивай большую ложку, — позвал он наконец Семененко. — Будем бобы молотить.

Мелешка — компанейский парень. Привык жить на людях. Иной жизни себе не представляет. Он бы еще кого позвал отведать ушицы, да немецкий котелок мал.

Гремят взрывы. Колотится, вздрагивает земля. Уха тем временем знатная получилась. На вкус такая, как бывало в партизанах. Пахнет дымом, смолою.

Остужая уху, прихлебывая, стараясь перекричать гул канонады, Мелешка поучает Семененко:

— Держись меня. Не прогадаешь. Я все ходы-выходы знаю. Думаешь, вру,

что шесть эшелонов кувыркнул?..

Мелешка не врет. Еще со времен босоногого детства его больше всего привлекали, поражали разные острые моменты. Например, способы залезания в чужой сад. Не одни яблоки интересовали Мелешку, но и уловки, подходы, наблюдение за хозяином, пронизывающее чувство опасности, когда, протиснувшись в дыру или перескочив через забор, крадешься по чужому саду, рвешь, хватаешь яблоки, прячешь за пазуху. Он любил радостное ощущение победы, когда во весь дух летишь из сада, зная, что опасность позади, а впереди удовольствие — целая пазуха яблок, которые поскрипывают, касаясь друг друга.

То же было и в партизанах. В смысле ощущений. С небольшой разницей, разумеется. Железную дорогу немцы крепко охраняли, и каждую минуту можно было схлопотать пулю. Но Мелешка не верил в такой итог. Ему всегда везло. Часто, очень часто попадал он в тяжелые, казалось бы безвыходные, положения, но выкручивался. Он знал это свое качество — умение выкручиваться, гордился им. При опасности он не теряет, как другие, голову. Наоборот, в такие минуты он действует быстро, четко, принимает правильные решения.

Мелешка ни от кого не прячет свои тайны. Хвастается своим геройством. Он компанейский, отзывчивый, тянется к людям. Может, потому, что жил сиротой.

Вычистив котелок, Мелешка достает из печурки, выкопанной около стенки траншеи, припрятанный окурок, закуривает. Оба пулеметчика сидят у стенки траншеи, поодаль от других бойцов. На земле, в небе — рев, визг. Артподготовка в самом разгаре. Оглохнуть можно.

— После команды — за мной! — кричит Мелешка в самое ухо Семененко. — Главное — не отставать. Я упаду — ты падай...

— Голова болит. В ушах стучит. Словно кто по черепу бьет...

— Кровь стучит. Ты — главное — не бойся. Не думай ничего такого.

— Я не думаю. Уши еще дома болели.

Совсем близко рвутся снаряды. Слышно, как над головой, злобно ворча, пролетают осколки. Ослабленные лётом, рваные куски металла иной раз падают в траншеи. Рукой трогать их нельзя — горячие...

— У тебя дома кто? — спрашивает Мелешка.

— Мать.

— Отец где?

— Мать одна живет.

— У меня сестра есть, — словно похваляется Мелешка. — Перед войной педагогический техникум кончала. Не знаю только, где она.

Интереса к сестре Мелешки Семененко не выказывает. Втянув узкую, словно клин, голову в воротник шинели, дремлет.

По траншее, пригнувшись, торопливо проходит полковник, командир дивизии. За ним целая свита: едва поспевают низковатый, в синей парусиновой гимнастерке подполковник, который командует полком, четыре или пять майоров, капитанов.

Полковник Мелешке знаком, он говорил речь, принимая пополнение. Фамилия — Василевский. Родом он с Могилевщины.

— Вот если б найти сестру, — обращается Мелешка к Семененко. — Может, она на фронте? Где-нибудь тут, близко?..