Грусть белых ночей
Шрифт:
Рагомед смотрит на Пилиповича с некоторой завистью. Почти как начальник говорит и держится старшина. Усвоил начальнические слова, манеры, отираясь возле штаба.
— По шоссе, может быть, танки наступали? А мы по камням. И тогда, и теперь.
— Теперь не то, что тогда. Разве не видишь?
— Техники больше, — соглашается Рагомед. — Намного больше. Воевать удобнее с техникой.
— Ну, я пошел, — говорит Пилипович, — надо замочить это дело. Я тебя найду, Семен Иванович.
Возвращаясь туманным утром с задания, разведчики нарываются на покинутый
— С нескрываемым любопытством вышагивают одетые в маскхалаты, с кинжалами, гранатами на поясе разведчики по устланному коврами залу и комнатам подземного сооружения. Тут есть даже электричество. Стены отделаны под дуб, мягкие кресла. Настоящий дворец. В одной из комнат вместо кресел бревна-колоды и грубо сбитые из толстых неструганых досок столы. Именно в этой комнате разведчики находят то, что искали, — шкаф с разным зельем. Торопливо хватают, заталкивают в вещевые мешки бутылки с блестящими этикетками. Заглянул в комнату младший лейтенант и, сведя над орлиным носом темные брови, приказал:
— Здесь не пить!
Харчей, сколько ни искали, не нашли. Зато в зале, в темном углу, увидели на стене карту. Страна Суоми, обведенная на ней, охватывает не только Финляндию, а всю Карелию, включает Ленинград, Вологду, широкой полосой тянется до самого Урала. Но кто же когда-нибудь слыхал о такой бескрайней стране Суоми?..
Взводу нынче везет. Когда разведчики возвращаются в поселок, в домик, откуда выходили на задание, их ожидает еще одна новость. Ладуров, остававшийся на месте, привел корову. Она, бездомная, недоеная, бродила в сосняке, жалобно мычала.
Он ей накосил травы, привязал к сосне, подоил. Дважды успел подоить — вчера вечером и сегодня утром. Два ведра молока на весь взвод.
Присматривать за коровой в сосняк ходят по очереди все. Она темно-белая, крупная, породистая, пережевывает жвачку и смотрит на солдат большими грустными глазами.
На деревьях поселка, на ветвистом дубе, на двух или трех соснах виднеются гнезда аистов. В полном согласии с аистами живут воробьи. Свили свои гнезда меж хвороста аистиных шапок.
В том гнезде, которое на дубе, даже аистята появились. Веселый начинается концерт, когда аисты, принеся своим птенцам поживу — лягушку в клюве или длинного, как путлище, ужа, начинают клекотать.
Иногда несколько аистов поднимают клекот одновременно, и слышать это неприятно: кажется, издалека доносится эхо пулеметных очередей.
Сергей в этот день для себя словно открытие сделал. Война войной, но ведь есть еще и широкий, многогранный мир, которому нет до войны никакого дела. Человек попросту не замечает, что живет в мудром согласии с другими существами: коровами, овцами, собаками, кошками, разными пичугами. Если это исчезает хоть на время, человек тоскует.
С нежностью вспоминает Сергей заросший муравой двор, частокол из отесанных ольховых колышков. На колышках висят мамины кувшинчики, крынки. Иногда здесь же Сергей развешивал сушить лапти, портянки, если возвращался из лесу, куда ходил по грибы.
Входит в свой зенит северное лето. На полянах — трава по колени. Самое время косить. Бойцы сбросили шинели. Ходят в одних гимнастерках.
Полк
Но недолог отдых. Через сутки — команда на марш. Из глубины Карельского перешейка, из-под Кивенапы, Выборгского шоссе, на шоссе Приморское, куда перенесен главный удар, перебрасываются танки, артиллерийские, минометные полки, дивизионы самоходных установок, гвардейских минометов.
По проселочным дорогам громыхают танки, натуженно ревут моторами «студебеккеры», тянутся конные обозы. На дорогах пробки, заторы. Тяжелые танки сворачивают в лес, подминают сосны, березы, образовывая просеки, по которым движется все то, что застопорилось на дороге.
День и ночь, без передышки, пешим порядком передислоцируются с севера на юг поредевшие роты, батальоны пехотного полка. Взвод нашей разведки в голове колонны. Полк, как и дивизия в целом, во втором эшелоне, уже на ходу пополняется людьми, амуницией, техникой. Разведчики, в отличие от стрелковых рот, как и во время боя, ведут наблюдение, поиск. Территория освобождена, но где гарантия, что враг не оставил в лесах боевые группы, «кукушек»?
В небе — немецкие эскадрильи. В «Красной звезде» промелькнула заметка: в Хельсинки прибыл Риббентроп, от имени фюрера обещает Финляндии всяческую помощь. Авиацией, следовательно, помогает Гитлер северному союзнику.
Самолеты с темно-белыми разводами крестов носятся над колоннами. Изредка бомбят. Между немецкими и нашими самолетами то и дело завязываются воздушные бои. То в одном, то в другом месте взрывы снарядов: колонны пытается обстреливать вражеская дальнобойная артиллерия.
Лето берет свое. Солнце греет землю, как огромная огненная печь.
Удачно началось лето сорок четвертого года. Нe хуже, чем прошлогоднее, когда на Курской дуге остановили немецкое наступление и погнали фашистов на запад.
III
Пилипович находит Рагомеда во время краткого привала. Подмигивает хитрым глазом, они отходят с обочины дороги подальше в кусты, ложатся на землю.
— Думал, приличное что-нибудь найду, — точно оправдывается Пилипович. — Есть карточка в военторг на разные покупки. Только где с нашей ловкостью! Все хорошее расхватали. Вот только это и купил, — он вытаскивает из кармана бриджей флакончик с розовой этикеткой. — Надо же нашу встречу замочить.
Пилипович достает из полевой сумки фляжку с водой, алюминиевую кружку, кусок хлеба, небольшой шматок шпика. Режет хлеб, делит шпик на небольшие дольки складным ножичком.
— Пей ты первый, — говорит Рагомед.
Пилипович выпивает из кружки половину, неприятно морщится.
— Отрава, браточка. Но выпей. Поговорить хочется. Может, хоть немного закружится в голове.
Рагомед опрокидывает в рот, даже не распробовав, остатки питья, закусывает. Голова, однако, не кружится. Только начинает болеть.