Грусть белых ночей
Шрифт:
— Отпей немножко. Не буду говорить нежных слов.
Она, однако, решительно отказывается, и я прячу бутылку. За окном проплывает заснеженный сосняк, темные лозы вдоль насыпи, и сразу же поезд тормозит. Петля замерзшей речушки под склоненными голыми ольхами, козырек навеса пригородной станции, сонные домики у стены леса кажутся странными, необычными. В вагон и здесь никто не входит.
— Я здесь знаю все, — хвастаюсь Антонине. — Каждую рощицу, стежку.
Она смотрит на меня с недоумением:
— Зачем тебе?
Как ей сказать? Когда вернулся из армии, летом, осенью недели не мог выдержать, не наведавшись
— Вырос на природе, — говорю Антонине. — Ты, может, помнишь, пас коров.
Спит укрытая снегом земля, дремлют пригородные поселки. Электричка останавливается каждые пять-шесть минут. В наш вагон по-прежнему никто не садится. Светлый лунный полог, накинутый на перелески, деревья, кусты, дома, смягчает их очертания, придает всему зыбкость, расплывчатость. Красота необычайная. И Антонина красивая.
— Ты любила кого-нибудь? — охмелев от наплыва чувств, спрашиваю я.
— Так, как в книгах пишут, нет.
— С кем приезжала в Осовец?
Просто знакомый. Мы вместе работаем.
— Антонина, пять лет, как я снова увидел тебя. И никак не могу познакомиться...
— Сделай так, чтоб день и ночь о тебе думала.
— Что я должен сделать?
— Не знаю.
Где-то в глубине души накапливается грусть. Сколько мечтал я о встрече, когда останусь с Антониной вдвоем, выскажу дорогое, заветное. Встреча состоялась, и что? Ничего. Все то же...
— У тебя кто-то есть, Антонина. Скажи откровенно.
— Ты же видел в ресторане. Таких ухажеров хоть отбавляй.
— Неужели никто не нравится?
— Один ты. Можешь радоваться... Слушай, Женя, я хочу спать.
На какой-то миг мне кажется, что Антонина такая же, как в детстве. Говорит, что думает, и делает, как говорит.
Склонив голову мне на плечо, Антонина засыпает. Лицо спокойное, безмятежное, как у ребенка.
Тем временем приехали в Минск. Электричка останавливается. Я не трогаюсь с места. Даже пальцем боюсь шевельнуть. Пусть спит Антонина. Ничего плохого не случится. Электричка уйдет в городок и утром вернется в Минск. Я буду оберегать Антонинин сон.
Через некоторое время в вагон заходит проводник. Удивленно на нас взирает:
— Молодые люди, вам куда?
Антонина просыпается.
— Ой, я, кажется, проспала! Прощай!.. Передай дома привет!..
Схватив саквояжик, она выскакивает из вагона.
X
Наконец я узнаю историю, которая случилась с Вандой, той самой женщиной, что вечерами бродит по Ковальцам. Ее мне рассказывает Микола. Страшная история. У Ванды был парень, который в начале войны пошел в партизаны. Воевал в окрестных лесах, иной раз ночью приходил к девушке. Полицаи его подстерегли, расстреляли на глазах у Ванды...
Микола тоже был в партизанах. Ушел в лес шестнадцатилетним парнишкой. После войны служил в армии, работал на металлургическом заводе в Челябинске. Потом домой вернулся, — хозяин о своих житейских скитаниях рассказывает улыбаясь. — Как вспомнил про Настю, точно магнитом потянуло. В Челябинске такой Насти не было...
— Иди ты, —
Краем уха я слышал, что у Миколы с женой отношения сложились не просто. Она росла в соседней деревне у чужих людей. Мать рано умерла — и то ли из благодарности к своим опекунам, то ли потому, что Микола домой не вернулся, вышла замуж за старшего сына приемной матери. Миколе об этом написали, и он сразу же приехал. Настя бросила все: мужа, дом, хозяйство, прибежала к Миколе...
Мне нравится хозяин. Его черная, непокорная чуприна пересыпана сединой, но в нем сохранилось что-то юношеское. Если и грустит Микола, так только в одиночестве. На людях без шутки не живет.
Но опять же не так он прост, как кажется на первый взгляд. Он старательный, работящий, но хочет, чтоб его за работу отмечали и хвалили. Это я знаю точно. Микола живет хорошо, и некоторые совхозовцы ему завидуют, называют кулаком. Было несколько случаев, когда на пахоте, жатве он добивался самой большой выработки, но флажки поднимали в честь других, им отдавали премию. Хотя и премия пустяковая — пять рублей. Видно, из-за этого Микола бросал совхоз, два года ходил в лесниках. Однако вернулся и снова стал работать трактористом.
Приехал хозяйский сын, его зовут Витя, высокий, по-юношески нескладный паренек с длинной тонкой шеей и большими жилистыми руками. Десятилетку Витя окончил больше на тройки, в институт не рвался, и родители с легким сердцем отпустили его в школу механизаторов.
Мне думается, что в Витином выборе есть нечто «наследственное». С молодых лет сел на трактор Микола, заработки у него, особенно в последнее время, высокие, и Витя охотно взял в пример отца.
О том, что Микола механизатор, можно догадаться, даже не спросив, чем он занимается. На ближних и дальних подступах к его двору валяются изношенные резиновые скаты, поржавевшие бочки, отработанные коробки аккумуляторов и без счета другого, преимущественно железного лома, который свидетельствует, что человек знается с техникой. По давнему обычаю, механизаторы в летнюю запарку пригоняют машины к себе во двор, случается, тут и ремонтируют.
Механизатор теперь главная сила на селе. Тридцать или сорок таких, как Микола, держат на своих плечах совхоз. Мать старается угодить сыну, подкладывает лучшие кусочки, расспрашивает, как кормят в училище, часто ли водят в баню, не скучает ли он по дому, и на все это ответ один:
— Нормально!
Хотя голос у Вити еще по-детски тонкий, писклявый, оптимизма не занимать стать. У Миколы есть мотоцикл с коляской. Сын в предвкушении того, что скоро выйдет на самостоятельный путь, ладит и себе мотоцикл. Из Могилева привез колеса, остальное собирает на месте, ковыряясь, несмотря на зиму, под поветью.
Антонина всю неделю дома. Простудилась, потому приехала к родителям. Каждый день я бываю у нее. После вечера в ресторане, ночи в электричке мы все-таки сблизились. Все эти дни я ловлю себя на радостном и вместе грустном ощущении победы. Антонина в меня не влюблена, детскую сказку в расчет брать не стоит, но довольно того, что люблю ее я. От этого не уйдешь, не спрячешься. Такова моя судьба.
Зима набирает силу. Гудит сосняк за усадьбой, метут снега. Хаты в Ковальцах засыпало по самые окна. Улицу, дороги на ферму, в школу расчищают грейдерами.