Грусть белых ночей
Шрифт:
— И мне надоело, — сказал Высоцкий.
Вайнштейн испытующе взглянул на него:
— Слушай, мне казалось, что ты напишешь другую книгу. Догадываешься, о чем речь. Не написал?
— Не написал.
— Это и есть утраченные иллюзии. Я тоже думал о книге. Лет пять носился с разными идеями, пытался что-то чиркать, да разве теперь возьмешься? О хлебе насущном надо думать. А теперь махнул рукой. Напишу очерк или фельетончик — и рад. Местная знаменитость. Приглашают на собрания, заседания, даже на банкеты. Что хочешь могу достать. Не улыбайся, не шучу... Стоя и оживленно разговаривая в узком коридоре купейного вагона, у окна,
Вайнштейн сразу и устремился к автобусу, стоявшему в ожидании пассажиров на привокзальной площади. А Высоцкий так поспешно миновать станцию, деревянный городок, прилегавший к ней, не мог, слишком много было связано с этой станцией и городком.
— Обещай, что зайдешь ко мне, — торопливо говорил Вайнштейн, который успел купить билет, положить на сиденье портфель и выскочить из автобуса, чтобы попрощаться с Высоцким. — Хотя я чепуху говорю — завтра уезжаю. Я же был в БРК профсоюза, выбил путевку. Уезжаю на юг, на синее море. Без меня заходить к жене запрещаю. Ты не совсем старый, а она — красивая. Ты Клару Синельникову не забыл? — неожиданно спросил он, понизив голос. — Заслуженный врач республики и все такое прочее. Хочешь, я ей позвоню, что ты приехал?..
— Не надо, — Высоцкий старался говорить спокойно. — Я лучше с женой твоей познакомлюсь. Буду видеть ее каждый день. Я же в институт еду, на целый месяц.
Заурчал мотор. Вайнштейн прыгнул в автобус, молча погрозив из дверей кулаком.
II
Не было ни прежней станции, ни деревянного городка. Высоцкий как бы попал в другой мир. Из прошлого, из того, что он твердо помнил, остались только раскидистые станционные тополя. Под ними незнакомые каменные громадины, новая, совсем не похожая на прежнюю планировка зданий и — главное — новый дух самого города, над которым как бы пронеслись ветры больших перемен.
Прежнее помещение вокзала было деревянное, длинное, как сарай, размещалось в глубине двора. Выйдя на его крыльцо, огороженное балясинами, можно было видеть все пространство путей, наблюдать, откуда, куда прибывает и отъезжает товарный эшелон, так как других строений, заслонявших вид, поблизости не было. Новые здания, железнодорожные службы, как в большом городе, стоят теперь впритык к перрону, пути заставлены пассажирскими вагонами, гул товарных поездов, их гудки, лязг буферов, свистки сцепщиков где-то сбоку, за пределами пассажирского вокзала.
Пройдясь по улице, Высоцкий как бы даже испугался: он был в чужом, незнакомом городе. От станции раньше вела мощенная крупным камнем шоссейка, которая одновременно служила улицей; с правой стороны стояли приземистые, обшитые досками домики, а то и вовсе деревенского вида хатки с дворами, палисадниками, огородами, и только на изломе шоссейки, в том месте, где она делала крутой поворот, возвышалось несколько трехэтажных зданий, в которых жил железнодорожный люд. Теперь шоссе заасфальтировано и всюду поднялись многоэтажные коробки домов.
Кончилось тем, что Высоцкий заблудился. Возвышались незнакомые многоэтажные блоки, из их окон лился свет, по улицам еще ходили люди,
Расспрашивать о дороге он, однако, не стал. Этого не позволяло самолюбие. Городок, который так неузнаваемо изменил свое лицо, надо было осмотреть днем, а не ночью. Тем же путем, перекладывая из руки в руку чемоданчик, он возвратился на станцию. Время было не раннее, и в вокзальном ресторанчике Высоцкий легко нашел свободный столик, заказал немного водки, кружку пива, кое-какую закуску. Стоило отметить приезд в родные места, хотя бы и в одиночестве.
Через полчаса, когда в голове слегка зашумело, он уже с некоторой долей насмешливости смотрел на свое недавнее возбуждение. Он думал о том, что каждому человеку присущ консерватизм мышления, и сам он, как и все люди, склонен видеть вещи такими, какими они запали в душу в лучшие времена жизни. Ему дороги станция, городок, ибо сколько всего с ними связано! Тут прошла его молодость; на этой станции он выскочил из дрезины, когда бежал из охваченного пламенем Бреста; отсюда уехал на войну; тут слезал с поезда, демобилизовавшись. Он бывал па этой станции, провожая Клару, когда после побывки она уезжала в институт, и сколько раз на протяжении четырех или пяти послевоенных лет выслеживал товарные поезда, чтобы, направляясь в дальнюю командировку, залезть в тормозную будку.
Так думал он, стараясь отогнать излишние сантименты, а память между тем подсовывала живые картины прошлого, разные случаи и эпизоды, услышанные или сказанные им самим слова. Он до мелочей помнил, как после бегства из Бреста, достигнув на шестой день войны этой станции, он первым делом кинулся искать парикмахерскую — на верхней губе уже отчетливо пробивался пушок, и он не хотел, чтобы Клара увидела его небритым. Станционная парикмахерская и вторая, находившаяся в городке, рядом с каменным домиком банка, были забиты красноармейцами, и он, голодный, часа три простоял в очереди ради того только, чтобы насмешливый еврей-парикмахер, даже не намыливая лица, слегка поскоблил бритвой по щекам и губе.
Провожая Клару весной сорок седьмого в институт, фактически на последнюю сессию — летом институт она окончила, — он, имея редакционное удостоверение, достал ей билет, устроил в гостиницу — поезд отходил утром, — а сам устроиться не смог — мест в гостинице не было. Он тогда соврал ей, что ночевал у знакомого, на самом же деле спал, забившись в стожок, стоявший поблизости на чьем-то дворе, и утром чернобородый дядька, хозяин стожка, бил граблями по кавалерийским сапогам Высоцкого, которые высовывались из сена, — выгонял таким манером непрошеного гостя из своих владений.
Где та гостиница? Тогда стояла как раз напротив вокзального помещения, через шоссейку, теперь там большой магазин, деревянных строений вообще не видно...
Последним автобусом, который отходил в час ночи, Высоцкий поехал в соседний город, где в общей сложности он прожил более шести лет, где размещался институт и где приезжему преподавателю был забронирован номер в гостинице.
В гостинице он сразу же уснул, видел во сне, что лежит на сене, в хлеву, из щелей в стрехе пробиваются лучики света, до его слуха отчетливо доносится мелодичный звон — хозяйка доит корову. Тихо звеня, струйки молока бились о жестяные стенки ведра.