Грязь
Шрифт:
Джек посмотрел на нее сзади, стоящую около плиты, в фартуке, такую высокую, стройную, на длинных, совершенно потрясающих ногах. Он посмотрел на нее и ощутил какую-то перемену в душе. Он догадывался, что это происходит потому, что он давно не бывал в такой ситуации, когда бы его принимали в настоящем доме, хотя и не таком, как у его коллег, и элегантная молодая женщина готовила бы ему еду, приятная женщина, между прочим, и не из тех, которую он мог где-то подобрать, а совсем наоборот. Ее вид, эти ноги, маленький фартук, ее спина покорили его. Он явно тронулся. “Господи, Джек, держи себя в руках, — сказал он себе, — ты же не дурак”.
Отвернувшись от него,
“Это ничего не значит, — сказала она себе, — что ты делаешь и как сдерживаешься, и спрашивать себя, зачем и почему, уже слишком поздно”. Так думала она, опускаясь в нечто, толкавшее ее, как течение реки, в центр водоворота; она попыталась не показать этого, но почувствовала, что краснеет, и чуть не рассмеялась вслух.
А он сказал себе: подожди, пока не верь этому, ты ведь пришел в незнакомый дом задать несколько вопросов, а потом увидел эту женщину, похожую на подростка, и понял, что она жаждет любви. Но ведь эта женщина потеряла мужа пару лет назад. Так, в конце концов, о чем ты думаешь? Она высмеет и выкинет тебя, если (о Боже!) ты влюбился.
Какое прекрасное и ужасное чувство охватило их — прекрасное, если оно настоящее, и ужасное, если возникло только с одной стороны. Но удивительно — их взаимный толчок был так силен, что они даже не попытались сделать вид, что ничего не заметили.
Ужин остыл, а они все еще сидели за столом и разговаривали, разговаривали ни о чем, наблюдая друг за другом. Господи, думал он, даже слово “разговор” означает “сексуальную связь”, и кусал губы, чтобы не рассмеяться, и отвечал ей, зная, что она поймет. Теперь он осознал, что между ними что-то должно произойти и это уже началось. Она не сказала ни “да” ни “нет”, но она хочет, Джек был почти уверен, и он тоже хочет, чтобы это случилось.
Для него очень важно, чтобы ничего не сорвалось. Главное, без глупостей, без спешки, чтобы не напугать ее. Это что-то особенное. Другое. Он чувствует это, но пока не может проанализировать свое чувство из-за горячего потока желания, которое растекалось по его пояснице. Джек смотрел на нее: он хотел эту женщину. Они оба были смущены и ничего не могли с собой поделать.
И все же они распрощались в тот вечер, хотя, конечно, он не мог уйти, не оставив записку, где его найти. Как он может вообще уйти? Он попросил разрешения встретиться, пригласить куда-нибудь. Он что-то мямлил о том, что хочет отблагодарить, угодить ее и ее дочь обедом в следующий раз, мямлил, мямлил. И, о Боже, он покраснел, покраснел, как ребенок. Это невероятно! Она захотела этого мужчину, впервые захотела после того, как потеряла Эда. Никто из них не сказал ничего особенного — шел обычный разговор, и все же, все же... Они наконец расстались, немного смущенные, но очень счастливые незнакомцы.
Уинслоу Чарльз Мейтленд Второй
У. ЧАРЛЬЗ МЕЙТЛЕНД из конторы “Саймингтон, Мейтленд, Ивс и Кокс” перевернул страницу и нахмурился. Никто
Статья была о том, что юриспруденция США окончательно погрязла в коррупции. Автор был не первым, кто исследовал законодательную систему, но он, похоже, рассматривал общество как пищу для выращивания паразитов. Это был безответственный подход. Мейтленд сердито отбросил газету.
Он попробовал сухое красное вино и поставил стакан, промокнув губы простыней. Затем отпил еще глоток. Вино показалось ему горьким. Затем он снял очки и протер влажные покрасневшие глаза, вновь надел очки и потянулся за томом на столике.
Старик взял своими скрюченными артритом пальцами редкую книгу, осторожно поднял золотую пряжку и перевернул красивую тисненую кожаную обложку. Он знал эту книгу, как вы знаете своих детей, с любовью провел он рукой по гладкой коже и процитировал: “Где сосет пчела, там я буду сосать. Я буду лежать в бутоне первоцвета...” А дальше... дальше — забыл. Он почувствовал острый укол печали. Невысказанной печали потери, потери памяти, которой он всегда так гордился, и надвигающейся потери жизни, которая наступит удивительно последовательно.
Он доверял только одному врачу, но тот сам одряхлел и был на грани смерти. Поэтому ему пришлось обратиться к молодым медикам, которых не любил и не уважал и от которых не узнавал ничего такого, о чем сам не мог догадаться. А теперь он умирает — месяц, два месяца. Он очень устал. Болезнь замучила его.
Рядом с ним находились только те книги, которые он читал постоянно. Его основная библиотека стала музеем в другом городе. Мейтленд собирал редкие книги. Он дотронулся до фолианта так, как вы дотронулись бы до руки своего старого друга, думая о нем, как подумал бы настоящий торговец раритетами: полное собрание, переплет “ин фолио”, насыщенный малиновый цвет, настоящий сафьян, позолоченная кайма, кожаный ярлык, внутренний орнамент с позолотой. Маленькая, никому не нужная книга, думал он, гладя ее, осторожно водя по корешку своими скрюченными пальцами. Он полистал книгу и прочел: “Cum novo commentario ad mondu”, и его глаза заболели от напряжения. Ничтожная маленькая книга. С большим трудом ему удалось встать с постели. Он скинул свою дорогую пижаму, и она упала на богатый ковер. Прихрамывая, пошел к шкафу и достал черное кашемировое пальто. После нескольких безрезультатных попыток старику удалось втиснуться в рукава, он медленно пересек комнату и вышел в большую гостиную, целая стена которой была отделана стеклом с потолка до пола. Из этого огромного окна открывался захватывающий дух вид на ночной Чикаго.
Убедившись, что дождя или снега нет, Мейтленд проковылял обратно через гостиную и вышел к лифту. Он любил короткие прогулки, любил подышать приятным ему воздухом большого города, насыщенным запахом бензина, который просачивался и в этот фешенебельный район. В лифте он достал запрещенную докторами сигарету, взял ее в рот и вздохнул.
Он попытался вспомнить последние годы, но не смог сразу. Лифт остановился, и двери раскрылись плавно и почти бесшумно. Старик вышел и зашаркал по вестибюлю, кивнув привратнику, и лишь когда его почти догнала женщина, прогуливавшая своего пуделя, понял, что все еще в шлепанцах.