Грязь
Шрифт:
Огляделся вокруг и решил, что это — самая отстойная дыра из тех, что он видел.
Грязная конура на восьмом этаже башнеобразной многоэтажки. Железобетон и голубой кафель. Рядом — еще четыре такие башни. Совершенно одинаковые. Ни одна еще не достроена, но в них уже живут. На верхних этажах не было еще ни голубого кафеля, ни электропроводки.
Строительные спекуляции.
Он продолжал осмотр.
На стенах развешаны изображения индийских богов, и Боба Марли, и Джими Хендрикса, и Равви Шанкара, а на полу — матрасы, полные блох, и коврики, пропахшие
В кухне, в раковине, кое-как вделанной в железобетон, стопки грязных тарелок, перепачканных в жире и какой-то дряни. Кастрюля с присохшим рисом. Супница с тошнотворным восточным месивом.
Через окно, залепленное прозрачным пластиком, расплывчато различался Пренестино, ряды машин, корпуса завода по переработке мусора, подъемные краны, огороды, низкие постройки и небо. Чистейшее. Холодное. Без единого облачка.
Этот восточный клоповник принадлежал Антонелло.
Антонелло-Выпендрила.
Этот тип Альбертино был ему противен с самого начала. До мозга костей. На самом-то деле он и не знал толком этого токсикомана. Не знал, откуда он взялся и почему шеф водил с ним дела.
В любом случае, если Игнацио Петрони по прозвищу Ягуар пользовался его услугами, это означало, что под хипповской одеждой билось верное сердце.
Вот все, что ему полагалось знать.
И этого ему должно было хватать.
Естественно, именно это Альбертино и не нравилось.
Наконец за дверью раздался шум спускаемой воды.
Мы это сделали! — приободрился Альбертино.
Он бросил сигарету на пол и потушил ее носком сапога, вдавив в ковер. Поднялся, подтягивая джинсы.
Вскоре дверь открылась, и Выпендрила вышел.
Выглядел он ужасно.
С этими черными грязными косичками провинциального растамана. В поту. Маленькие пристальные рыбьи глазки. Худой, как сушеная килька. Небритый. На лице его лежала печать всех грехов, совершенных за время путешествия по Востоку. Он был одет в алый халат от Серджо Таккини, подвязанный тонким белым педерастическим поясом. Брюки в красную и синюю полоску, узкие на бедрах и широченные внизу. Босиком.
И такой рубин.
Между почерневших зубов у него был вставлен офигительный рубин.
Ему казалось, что это шикарно.
Может, в Непале это и так. Но не в Риме, конечно.
Ну и придурок же был этот Выпендрила.
«Ну, как прошло?» — спросил Альбертино, возбужденный, как отец, ожидающий рождения сына.
В руке Выпендрила держал свернутое полотенце.
«А как оно могло пройти? Нормально! Смотри, неверный!»
Голос у него был низкий, хриплый и невыразительный.
Он развернул полотенце. Медленно. Словно показывая ценнейшее сокровище. В полотенце были завернуты около двухсот шариков размером с черепашье яйцо. Белых, покрытых целлофаном и воском.
Героин.
Они все еще пахли дерьмом.
Этот тип был не только придурком, но еще и фокусником.
«Но каким хреном тебе удалось это все запихать в желудок? А?
«Это просто, приятель. Сейчас объясню. Садишься на берег Ганга, великой реки-матери, в позу лотоса. И смотришь, как река течет перед тобой. У тебя все раскрывается. Дух. Желудок. Пока сидишь там и медитируешь, начинаешь глотать их один за другим. Спокойно. Медленно. Без спешки. Вместе с ними ешь бананы. Ты не представляешь, какие они вкусные, маленькие и сладкие там, в Индии. Ешь их всю ночь…»
«А зачем бананы? У них вкус противный?»
«Цементные! Они просто цементные! Не будешь есть — они будут кататься у тебя в желудке, как сумасшедшие бильярдные шары! А это опасно. Очень опасно», — ответил ему сей старый мудрый гуру.
Пока говорил, он вытащил из ящика большую инкрустированную трубку из слоновой кости и набивал ее табаком и травой.
«Тебе надо попробовать эту штуку. Вчера выкакал. Как только приехал. Это мой личный запас на черный день. Приходит прямо из Гималаев. Эта классная штука!»
«Да ты че, спятил? Если я покурю эту траву, целый день буду ходить под кайфом. Я на работе… Черт, и потом, сейчас же одиннадцать утра!» — сказал ему Альбертино, мотая головой.
Альбертино траву не курил уже два года. С тех пор, как женился на Сельвадже. Она не хотела. Говорила, что у него лицо становится тупое и что в постели после этого он похож на зомби. И он бросил.
Ради ее любви.
«По моему мнению, у тебя стресс. Ты не прислушиваешься к своей ци [18] . Тебе надо подзаняться йогой… делай как я. Отыщи твой внутренний покой. Расслабься».
18
В даосских представлениях — энергия, изначально присущая человеку, от состояния которой зависят все процессы в его организме.
Прямо с трубкой в зубах, из которой валил густой галлюциногенный дым, Антонелло-Выпендрила принялся выгибаться, хуже чем монгольский акробат в провинциальном цирке. Ноги задрал над головой, стоял на одной руке, а другой держался за большой палец левой ноги.
«Ты больной… Нет, правда, ты просто псих…» — сказал ему Альбертино, взглянув на него как эксперт.
Этот человек был слишком ненормальный, как молодой верблюд, чтобы ненавидеть его по-настоящему.
Он стоял там, на полу, изогнувшись, точно изуродованный омар.
«Ладно, Выпендрила, уже поздно, мне надо идти. Вот деньги… товар я забираю», — Альбертино попробовал попрощаться.
У него сегодня утром и других дел хватало. Он не мог терять время рядом с этим придурком.
Изогнувшийся Антонелло разогнулся при виде пачки банкнот.
Пока Выпендрила быстро пересчитывал деньги, Альбертино положил яйца в пакет и засунул его в куртку.
«Притормози, Баба! Этого мало!» — спокойно сказал ему битник.
Говорил Антонелло тоном всезнающего гуру. Истину изрекали святые уста его. Это порядком бесило Альбертино.