Гвоздь в башке
Шрифт:
Ага, подумал я, ситуация начинает проясняться. Здесь властвует продажная любовь, хотя этот факт сам по себе никакой полезной информации не дает. Порок сей имеет такой же возраст, как и само человечество. Зато с оболами подфартило. Если мне не изменяет память, их начали чеканить в Аттике где-то начиная с шестого века до нашей эры. Впрочем, они имели хождение и в Северной Греции, и в Сицилии, и даже в Африке.
Если с местом назначения был почти полный порядок, то со временем я опять ошибся. Да еще как – почти на тысячу лет!
Старик между тем покинул топчан
Видя его колебания, та сразу пошла на попятную:
– Если охоты нет, так давай пока поболтаем.
– Тебя как зовут? – спросил старик, остановившись у окна и глядя на звезды.
– Ампелида, – игриво сообщила моя распутная прародительница. – С заходом солнца я отзываюсь на это имя.
– Вот что я хочу тебе сказать, Ампелида, – старик вернулся на топчан. – Щадя мою немощь, ты предлагаешь пока поболтать. Неплохая мысль. Только я боюсь, что беседы с тобой доставят мне столько же удовольствия, сколько тебе – соитие со мной. То есть одни только разочарования. Уж лучше отведем душу завтра. Ты с каким-нибудь юным матросом, а я со своими друзьями – философами.
– Знаю я твоих друзей! – фыркнула Ампелида. – Сморчок Критон да надутый гусак Федон. Можно подумать, что я ни разу не услаждала их. А что толку? Скупердяи и нытики. Над каждой лептой трясутся.
– Зачем тратиться на то, что можно получить даром.
– Но ты ведь потратился.
– За меня заплатил городской совет, несущий все расходы по содержанию узников. По закону они обязаны исполнить мое последнее желание. Правда, в пределах сметы. Пять оболов на вино и закуску. Или плотские утехи на ту же сумму.
– В твоем положении, папаша, следует заботиться о душе, а не о плотских утехах, – ухмыльнулась Ампелида. – Призови к себе судей. Покайся. Попроси прощения у богов, которыми ты прежде пренебрегал. Помирись со всеми, кого обличал в яростных спорах.
– Каждому свое. Душа моя бессмертна. Судьи меня не простят. Боги, наоборот, уже давно простили. Что касается спорщиков, о которых ты говоришь, то им недоступны разумные доводы. Они привыкли слушать только самих себя. Их пустой болтовни я вкусил с избытком. Зато наслаждаться столь пышным телом мне приходилось не столь уж часто, – старик погладил Ампелиду по голой ляжке.
– Сам виноват. Надо было брать в жены красавицу вроде меня, а не эту стерву Ксантиппу. Ни рожи ни кожи, а туда же… Приличным людям проходу не дает. И как ты только терпишь ее столько лет!
– Жизнь с Ксантиппой стала для меня очень хорошей школой. Научившись ладить с ней, я смогу теперь поладить с самым кровожадным разбойником.
– А знаешь, что она вчера заявила на рынке? – подхватилась девица. – Это с ума сойти! Будто бы ты специально добивался смертного приговора, дабы оставить ее вдовой, а детей сиротами. Уел ее, значит.
– Ксантиппа баба вздорная, но не лишенная проницательности, – сказал старик спокойно. – В ее словах всегда есть доля истины, как в фальшивой монете всегда присутствует толика серебра.
– Неужели ты хочешь
– Почему бы и нет? – старик лукаво подмигнул ей. – На то имелось несколько весьма веских причин.
– Что-то не верится…
– А ты послушай меня. Причина первая – житейская, – он встряхнул полой своего ветхого плаща. – Я обнищал. Все мое имущество оценено в пять мин серебра. В нашем городе завзятого спорщика скорее побьют камнями, чем одарят монетами. Принимать подачки от друзей надоело. Зато теперь афиняне обязаны тридцать дней содержать меня за свой счет да еще и похоронить на казенные средства.
– Ты, наверное, шутишь, папаша… За дурочку меня принимаешь.
– Вовсе нет. Какие могут быть шуточки перед смертью, – его руки путешествовали по пышным прелестям девицы, словно голодные крабы по дохлой рыбине.
– Ладно. Считаем, что я поверила. Каковы же другие причины, о которых ты упоминал?
– Причина вторая – личная. Мне перевалило за семьдесят Память слабеет. Зубы шатаются. Нутро не принимает изысканную пищу. То, что я делаю с тобой, уже почти не приносит удовольствия. Я устал от этой жизни и хочу испытать другую.
– Веришь в переселение души?
– И не только в это. Я верю, что после смерти меня ждет воздаяние за праведную жизнь. Моя душа выпадет из круговорота вечных перевоплощений и получит доступ в мир высшего блаженства, где встретится с мудрыми богами и великими людьми. Такими, как Гомер, Гесиод, Аякс, Агамемнон, Одиссей. Разве это недостаточная награда за все муки постылой жизни? Все земные дела приходят к своему естественному завершению, а бестелесное существование бесконечно. Уже за одно это не стоит бояться смерти.
– Ой, щекотно! Убери лапы. За такие штучки мы берем сверх оговоренной платы… Излагаешь ты, папаша, конечно, красиво. Недаром ходят слухи, что Дельфийский оракул назвал тебя мудрейшим из греков. Но меня ты, признаться, не убедил. Уж лучше мучиться на грешной земле, чем витать бестелесным облаком в небе. Все упомянутые тобой причины неубедительны и смехотворны. Скорее всего, ты приплел их для красного словца. Но если Ксантиппа права и ты действительно добивался на суде смертного приговора, то этому должна быть какая-то истинная, а не надуманная причина. Разлад с жизнью на пустом месте не случается.
– Это не разлад. Это вполне осознанная позиция. Но если ты настаиваешь, то можешь выслушать и третью причину, заставившую меня предпочесть смерть всем другим видам наказания и даже отказаться от уже подготовленного побега. Назовем эту причину философской. Но сначала продолжим то славное дело, ради которого ты посетила меня в этой дыре. Пять оболов – немалые деньги, и их нужно отработать хотя бы из-за уважения к щедрости городских властей.
– Бедной девушке капризничать не пристало. – Ампелида заерзала на топчане, подыскивая для себя позу поудобней. – Но про оболы больше не вспоминай. Я могу дать тебе удовольствий и на целую драхму, да только сможешь ли ты принять и оценить их.