H2o
Шрифт:
— Дует. Видите ли, ученые, которые работали здесь, на базе, ушли вовсе не потому, что мы их попросили, — у вас же наверняка сложилось такое впечатление? Нет, просто они примерно представляли, чем все это может кончиться, и не желали разделять ответственность… Вы хотите что-то возразить?
— Да. Напрасно вы называете Виктора Винниченко моим другом.
Олег допил кофе, отодвинул чашку. Возражений, естественно, эта речь вызывала в разы больше: такая ватно-обволакивающая, многословная, внешне будто бы и убедительная — но более чем спорная в самой своей основе, в логическом костяке. Ничего,
— Мне было бы легче говорить с вами в диспетчерской, на примере конкретных данных с комбинатов. Но если вы по-прежнему против, можно и так, абстрактно, на пальцах. Это море, Олег. Самая мощная и непредсказуемая из всех стихий на Земле. И сейчас — повторяю, я предпочел бы оперировать конкретными цифрами — счет идет если еще не на минуты, то уже на часы.
— И что будет? Потоп, землетрясение, цунами?
— Все будет, и это в том числе. На данный момент ситуация такова, что человечеству грозит комплексная катастрофа: и стихийная, и экологическая, и социально-экономическая, и гуманитарная… Не думайте, что я предлагаю вам выступить спасителем мира — это уже в принципе невозможно. Но вы можете смягчить ее масштаб. Свести его хотя бы до размеров девятнадцатого года.
— И каким образом?
Спросил из чистого интереса, равнодушно, любопытствуя. «Хотя бы» — это хорошо, самый сильный момент из всего сказанного, я оценил.
— Остановите комбинаты. Вы же можете, Олег. Одним нажатием кнопки.
Наверное, мне должно быть смешно, подумал он. Насколько все совпадает и повторяется, настолько же они по-прежнему, при всем своем самомнении и силе, недалекие и невезучие. Им стоило только подождать, не совершать резких движений, и я сделал бы это сам — именно то, чего они от меня и хотели. Сам, собственными руками, сознавая к тому же свой выбор достойным и свободным. Видимо, поэтому мне и не смешно. Темно, тоскливо, муторно и хочется спать.
— Пару вопросов, — тускло, устало сказал Олег.
— Я вас слушаю. Постараюсь ответить.
— Если вы их увезли отсюда, этих ученых, если они вам рассказали о будущей катастрофе, — зевнул, не прикрывая рта, — почему они и не остановили напоследок комбинаты? С вашего благословения и с вашей же помощью. А только убили диспетчерскую систему. Что-то не вижу логики. Почему?
Службист поморщился, вздохнул:
— Вы сейчас попрекаете меня неточностями и издержками нашей работы, не больше. Мне и без вас придется писать в центр записку с разъяснениями, как именно развивались события и почему не удалось реализовать самый логичный, как вы говорите, сценарий. Вот и вам зачем-то понадобились детали… а смысл?
— Хорошо, пускай это не мои проблемы. Спрошу о себе лично. Ваши люди работали со мной там, в столице, обыскали мой ноутбук, взяли мне обратный билет, я зачем-то был нужен вам здесь. Вы планировали эту встречу — еще тогда. Скажете, нет?
— Конечно, нет. Вы не представляете, Олег, в каком цейтноте, с каких колес приходится сейчас работать. Ни о каких многоступенчатых схемах не может быть и речи, к сожалению. Разумеется, мы вас вели, не упускали из виду, держали про запас…
— И за что такая честь?
— Но это же очевидно. Поставьте еще кофе, пожалуйста. Как только вы поселились в том же регионе,
— Не знаю, как там у вас. Лично я свои уничтожил.
— Да, конечно. Просто жить, спокойно распоряжаться собственной жизнью и только ею, такая вот свобода. Правильно?
Олег сглотнул, побарабанил пальцами по столу:
— Все-то вы обо мне знаете.
Службист пожал плечами:
— У нас хороший информатор в этом регионе. То, о чем я говорил: старые связи самые надежные, мы с ней работаем еще с девятнадцатого года. Разумная женщина, она и тогда пыталась вас спасти.
— Неправда.
Выговорилось коротко и глухо, само собой, рефлексом сужающегося от боли зрачка, дергающейся ноги под резиновым молотком. Неправда! — и в ту же секунду осознал во всей безвариантной полноте: конечно, правда, ну разумеется, иначе и быть не могло, я должен был догадаться. Да, собственно, и догадался почти, как только начал получать ее письма, как только мы встретились в «Колесе», и смеялись, и было так хорошо. Но не уловил тревожного сигнала, отмахнулся: мало ли кто может попасться на пути, зато теперь есть кому забрать птенцов из пустого дома…
Я так и не начал придавать ей значение — даже когда она взяла да и возникла в моей жизни, на моем пороге, без слов, без объяснений, просто как часть внезапной весны. Да, с ней было легко и весело; но стоило мне сесть за клавиатуру чужой и временной машины, как чужая временная женщина вообще забылась, перестала если не существовать, то иметь отношение ко мне.
Мог бы и поразмыслить. Хотя бы о том, с чего б это вдруг ей заявляться в мой дом, да еще накануне мирового кризиса. Она же, в конце концов, замужем, и дети у нее, кажется, есть, рассказывала еще тогда, в «Колесе»… Но мне-то было все равно. Я давно разучился думать о чужих жизнях вне того сегмента, в котором они пересекаются с моей.
А ведь я не поехал бы сюда с Виктором, если б она меня не уговорила. Это к тому, если ли у них время и резервы для многоступенчатых схем.
Службист смотрел сочувственно, молча. Когда закипел чайник, встал и сообразил два кофе, такой заботливый и хозяйственный, и это за пару часов до им же предсказанной катастрофы! — вспылил Олег, но и эта вспышка вышла сонной, вялой, никакой. Взял кофе и выпил залпом, не ощутив ни температуры, ни вкуса.
— Евгений Валентинович, — негромко сказал службист.
Олег не стал поправлять.
— Вспомните, тогда по делу о салатовом мятеже проходило много народу, но по-настоящему ведь пострадали вы один. А Виктор Винниченко, Татьяна Краснова… не буду напоминать, сами знаете. Неужели вы не видите, что они вас подставляют и в этот раз? В том, что произойдет — уже происходит — в мире, снова окажетесь виновны только вы. Никто не позволит вам, как вы, похоже, надеетесь, отстроить затем на руинах свою частную жизнь и свободу в вашем понимании. Пройдемте в диспетчерскую, Олег. Хочу все-таки сориентировать вас в цифрах.