Хадасса
Шрифт:
Повязка со скромным рисунком скрывается на глазах у Яна, плечико темно-синего костюма задевает его белый фартук, ботиночки стучат по деревянному настилу и ковровому покрытию, и женщина выходит, не обернувшись.
Когда время, предназначенное для свободного чтения, закончилось, одна из двенадцатилетних девочек собрала книги и самодельные закладки, чтобы сложить их в наш сейф. После этого мы с Нехамой развернули новую карту мира с клеенчатым покрытием, как я заказывала, и прикрепили ее к доске.
— Это новая карта, мадам? — спросила Гитл, всегда радовавшаяся покупке новых школьных принадлежностей.
— О-о… как много воды! — воскликнула
Я рассказала о реке Святого Лаврентия, Атлантическом, Тихом, Индийском океанах, о континентах и их дрейфе, показала Монреаль, провинции, страну, Берингов пролив, пути переселения азиатских народов, ставших американскими индейцами, Соединенные Штаты, особо отметила несколько хорошо известных стран и столиц, обратила внимание на экватор и объяснила, что такое земная ось, нарисовав схему на доске. Однако пришлось прерваться, так как меня отвлекли десять учениц, сидевших, выпятив грудь, с поднятыми руками: «А где Израиль, мадам?» Я предложила им подойти, что они и сделали, толкаясь и ругаясь между собой. Когда споры утихли, мы встали полукругом у карты. В тишине я медленно протянула палец, заслонивший государство ярко-желтого цвета между Красным и Средиземным морями. Двенадцатилетние установили затем порядок, позволявший каждой ученице подойти и притронуться к Земле обетованной, где есть пустыня, огромные зоопарки, мадам, и иерусалимская Стена, которая никогда не сгорает, даже в огне.
— Израиль — родина всех евреев, даже тех, кто живет здесь, — начала Ити. — Знаешь, если кто-то делает такое, чего нельзя делать, то, будучи евреем, он всегда может уехать в Израиль. Даже тот, кто не ест кошерную пищу, остается евреем внутри.
— Когда придет Мессия, — продолжила Нехама, — все евреи переселятся в Израиль, и храм будет восстановлен в одну минуту. Спасутся только евреи. Другие — нет. Тебе это известно?
Как обычно, я смолчала. И внимательно смотрела, с каким воодушевлением они пальчиками оставляли пятнышки на государстве, сопровождая свои движения пением, отражающим принадлежность к великому сообществу — клаль Исроэль,народу Израиля. Затем, пока одни с интересом изучали карту, другие вернулись на свои места, чтобы взять маленькие сине-белые флажки, снова подошли ко мне и стали размахивать ими у самого моего лица. Обнаружив, что существует страна Ливия, Ити воскликнула: «Либи, есть страна, носящая твое имя! Африканская страна!!» Огненно-рыжая копна волос упала на глаза и через секунду, казалось, вздыбилась от страха. Около шкафа маленькие знаменосицы, ассоциирующие африканцев с рабами, хихикали вполголоса.
— А здесь — Америка, — продолжила я. — Северная, Южная, а между ними вы видите Мексику…
— Мехико? — выкрикнула удивленная Перл. — Это же родина нашей уборщицы!
Я свернула теоретическую часть. Либи раздала карты мира, которые надо было раскрасить, разметить, наклеить на картон и вырезать, чтобы использовать для головоломок. За исключением Хадассы и Ити, которые не шелохнулись, все девочки бросились к картам, чтобы отыскать страны, где жили предки евреев, а затем — страну Арабов.Я направилась к своему столу, собираясь присесть, и увидела, что Хадасса своим маркером отмечает все океаны голубыми полосками.
— Знаешь что, мадам? — произнесла она, прекратив раскрашивать.
Я подошла к ней, предчувствуя «секрет евреев».
— Помнишь мое голубое пальто, которое я всегда ношу? Оно куплено в Европе. Моя тетя купила его мне на день рождения. И очень много заплатила за почтовую пересылку. Это очень, очень штатци.Там
Хрупкое дитя, девочка-принцесса с копной всклокоченных волос притворилась, будто дрожит от холода, как знаменитая дива, сняла свое пальтишко со спинки стула и набросила его на плечи, не отрывая взгляда от меня. Голубизна воротничка напомнила оттенок звездочки у нее на лбу.
В четыре сгустились сумерки, подгоняемые зимним солнцестоянием. Карты, разрезанные на кусочки, были разложены по партам, и ученицы достали ручки, альбомы для раскрашивания и волчки. Оставалось тридцать минут до начала рождественских каникул, совпадавших с Ханукой, праздником освящения Храма. В кирпичных домах во время Хануки зажигали бронзовые или серебряные светильники в восемь свечей с промасленными фитилями — в память о восьми днях, когда в Храме горел огонь, ничем не поддерживаемый. Победа света над тьмою. Проходя между группами, я наклонилась к Ити и Малке:
— Сегодня вечером вы зажжете первую свечу?
— Откуда ты знаешь, мадам? — поразившись, спросила Ити.
— Я узнаю это из книг в библиотеке.
— Ты и об этом читаешь? О нас пишут в книгах, которые ты берешь? — удивилась она.
Одна из двенадцатилеток прошла позади нас, закрыла дверь и вернулась.
— Видишь ли, мадам, — сказала Перл, положив руку на бедро, — отец Нехамы знает намного больше тебя… Есть масса вещей, о которых ты и понятия не имеешь… потому что ты не еврейка.
— Мадам! — перебила ее Цирл, девочка в очках величиной больше лица. — Что это такое? — крикнула она, размахивая игрушкой перед окнами. (Я подошла к ней, и Цирл показала мне четырехгранный деревянный волчок.) — Настоящее его название — дрейдл.Это для Хануки. А ты празднуешь Хануку?
— Нет, у нас другой праздник, — ответила я.
— Хрисссст… — начала она.
— Молчи! — остановила ее Нехама.
Я пошла дальше. Убрала в шкаф словари. Раздала подписанные карандаши.
— Мадам! — позвала меня Ити. — Подойди сюда: вот здесь у меня четыре волчка. — Она достала их из матерчатой сумки, разложила передо мной, я присела на корточки. Блими, Гитл, Хадасса, Малка присоединились к нам, и разноцветные конусы умножились в кругу. Поджав ноги, положив руки на колени, я смотрела, как они бросают, подхватывают, роняют четырехгранные игрушки, на которых были начертаны начальные буквы фразы «Великое чудо случилось там». Не дав мне волчка в руки, они объяснили, как крутить его, как удерживать, чтобы достичь максимального равновесия, и я должна была считать секунды. Затем произошло событие, вызвавшее потрясение в последние пятнадцать минут и отзывавшееся в предстоящие шесть месяцев. Я почувствовала у низа спины руку, которая приласкала, сжала, погладила мою пшеничную косу сверху донизу, медленно, а потом отпустила. И тут я увидела Хадассу, совсем рядом, она встала и засеменила к своей парте.
— Почему ты не празднуешь Хануку у себя дома? — произнес тихий голос.
Я была потрясена. Малышка осмелилась. Дотронуться до нечистой. До меня, гойки. Ити настаивала, уставившись на меня своими желтыми глазами. Я ответила.
— Потому что так уж оно и есть, Ити. Ты знаешь, что не должна об этом спрашивать.
— А есть у тебя хотя бы менора? — не унималась она.
Я могла бы рассказать о красоте елок, которые ставят в наших гостиных. О мерцании света на подарочных упаковках. О санях Деда Мороза и пирожных у камина. Но взгляд Нехамы был угрожающим. Тринадцать минут. Я встала, смешавшись, не сводя глаз, с хрупкого затылка ее кузины, которой хотела что-то сказать, не важно что: