Хадасса
Шрифт:
Одна гостья вошла и села напротив миссис Адлер. Следующая подошла ко мне, и я, помнится, не протянула ей руку. Ее бледное с мягким румянцем лицо напомнило мне Либи, и я не ошиблась. Тучная, с беспокойным взглядом мадам Розенберг, присев, представилась, положила свою пухлую руку на парту, затем, уставившись на меня, подождала, когда я с ней заговорю. Мать семерых девочек и трех мальчиков, мадам Розенберг служила кассиршей в кошерном бакалейном магазине «Липа», принадлежащем ее мужу. Ладонь улеглась, а пальцы застучали.
— Вы знаете, — приступила я, — ваша дочка очень часто плачет в классе.
— Да,
Если мужчины, сосредоточенные на религии, уделяли очень мало времени языческой культуре, то женщины владели и французским, и английским.
— Она по два раза в день просит у меня разрешения пойти в туалет, а это трудно, потому что другим я этого не позволяю…
— Вы должны позволять ей выйти, когда бы она ни попросила об этом. Врач сказал, что у нее что-то неладно. Вы ДОЛЖНЫ отпускать ее, — повторила она с раздражением.
— Я очень ценю Либи за ее работы по математике, — продолжила я, — я вижу, что она очень усердно занимается…
— Да, это единственный предмет, который ей удается. (Пальцы снова застучали). — Она всегда успевала по математике, для нее это так легко. Где ее парта? (Она встала, и оранжевая спинка стукнулась о парту Эстер.)
— Здесь, вот здесь, — тихо сказала я, — она оставила вам записку…
Толстушка на каблуках взяла письмо, написанное на бумажном цветочке, сунула его в карман, достала записную книжку, черкнула в ней два-три слова, спрятала опять и покинула класс. Вошла миссис Райнман. Пальто перекинуто через правую руку, розовая пудра на щеках, светло-коричневые чулки и зимние сапожки.
— Хм, извините, я не очень хорошо говорю по-французски, но понять вас могу. Видите ли, я окончила школу очень давно…
— Ити — прелестная девочка, и ее любят в классе, она часто помогает тем, кому трудно, она с большим уважением относится ко мне и к девочкам… — начала я.
Миссис Райнман записала несколько фраз в маленькую записную книжку, чтобы не забыть сказанное преподавателями о ее четырех дочках. Таким образом к двадцати одному часу в спальнях, у постелей, расположенных одна над другой, она сможет снабдить все их оценки своими комментариями.
— Она — чудный ребенок, в точности как я в ее возрасте. Она еще и помогает мне на кухне, по дому, замечательная девочка. Я благодарю вас за вашу нелегкую работу. Но… позвольте мне задать вам вопрос… — Миссис Райнман приблизила свое лицо к моему и понизила голос: — Что это за книги, о которых Ити постоянно рассказывает? Нам не нравятся вещи подобного рода. Надеюсь, вы понимаете, что я имею в виду…
Мамаша встала и тихим, спокойным голосом закончила:
— Где сидит моя дочь?
Матери шли чередой, приносили блокноты, иногда шоколадки или конфеты, которые оставляли в партах. Мне не нужно было объяснять записки, переговоры были очень коротки. И даже казалось, что женщины проводили больше времени в коридорах, нежели в классах, где уделяли особое внимание преподавательницам идиша, а не французского. Подперев ладонью подбородок, я смотрела, как они заходят в нашу дверь. И вот пришла та, которую я ждала. Она на цыпочках протиснулась между рядами, поставила свои сорок пять кило передо мной, и
— Садитесь, пожалуйста, — сказала я Тирце Горовиц, и она примостилась на кончике стула.
Черты дочери проявились на лице матери, и меня охватило глубокое волнение, когда я разглядела у ее виска голубые жилки, которые под тонкой кожей образовывали звезду.
— Мадам, — заговорила она чистым голосом. — Дасси хранит вас в своем сердце.
Фраза была произнесена. Революция. Я была в сердце Хадассы, в сердце маленькой еврейской девочки, даже если вне школы носила брюки и ездила на велосипеде, даже если в моем возрасте — и это удивительно — не имела ни ребенка, ни мужа, даже если не хранила в ящике стола библейские тексты, не праздновала ни Йом Кипур, ни Хануку, ни Пурим и никакой другой еврейский праздник. Дальнейший наш разговор не имел значения, главное было сказано. Дасси хранит вас в своем сердце, она только о вас и говорит…Я представляла ее себе сидящей на диванчике в гостиной, устремившей взгляд на улицу Блумфилд, во фланелевой ночной рубашке с тостом в руке, намазанным клубничным вареньем и поднесенным совсем близко к маленькому красному ротику.
На следующий день Хадасса встретила меня у входа, за застекленными дверями; она стояла, упираясь носом в холодное стекло, и вокруг его сплющенного кончика образовался запотевший кружок. Увидев меня, она отпрянула, открыла мне дверь, и я вошла, принеся с собой жуткий холод, окутавший весь мой плащ цвета фуксии.
— Мадам Алиса! Моя мама приходила к тебе? — спросила она, пока я, смущенная тем, что застала ее здесь, снимала свой балахон.
— Здравствуй, Хадасса. Да, я говорила с ней.
— Она была в своем пальто?
— Не помню, я встречалась со столькими мамами!
Я запомнила ее невысокий рост, звездочку, но одежду — нет, ничего подобного.
— Да, но ты не помнишь, была ли она в пальто? — настаивала девочка.
— Нет, но что из этого, Хадасса?
— Дело в том, что я хотела, чтобы она надела его, и ты увидела бы, какое оно штатци.
— Кум— это иди, гут— это хорошо, гутен— это до свидания… а штатци— это шикарное.
Девочка опустила голову, проглатывая печенье.
— Ты выучила много из идиша, мадам, — заметила она, запустив указательный палец в рот, чтобы вытащить кусочек печенья, застрявший между десной и зубной пластиной.
Затем я поднялась за ней по лестницам, которые привели нас в гимнастический зал, где я должна была дежурить до двенадцати двадцати. Хадасса направилась к самым маленьким, тайком игравшим под длинными деревянными скамейками. Она прислонилась к стене, уперлась в нее ногой, сунула руку в мешочек с печеньем. Хадасса хранит вас в своем сердце. Она только о вас и говорит.Ученицы носились кто куда. Я положила сумку и обежала большую, но грязную игровую площадку. Группа из шестого класса развлекалась со скакалкой. Либи и Трейни крутили веревку, а мои ученицы прыгали, распевая и считая на идише. Я медленно, сложив руки за спиной, обошла гимнастический зал и приблизилась.