Хадасса
Шрифт:
Она пошла за мной, нижней губой прикрыв верхнюю. Мы поискали на каждом столе, под грудами пластиковых тарелок, за корзинами с мандаринами, около соков, в коробках. Нет, и правда, йогурта больше не осталось.
— Но посмотри сюда, — попытала я счастья, — натуральный йогурт, он очень вкусный.
— Нет, я его не люблю. Мне нравится фруктовый.
— А вот пакетики с сахаром, мы положим его в йогурт.
И, не дожидаясь ответа, я насыпала сахар. Взяла пластиковую ложечку, размешала его и протянула ей.
— Нет, мадам, я не могу взять твою ложку. Я должна взять другую, потому что ты дотронулась до пищи.
— Вот тебе другая… Держи.
Девочка попробовала. Едва коснувшись йогурта языком, она воскликнула:
—
— Хорошо, так возьми что-то другое, остались сырные палочки.
Направившись к соседнему столу, Хадасса столкнулась с Гитл, которая смаковала свой фруктовый йогурт, и, повернувшись ко мне, пожаловалась:
— Посмотри, что у нее!!!
Гитл преспокойно продолжала лакомиться своим фруктовым йогуртом, медленно поднося ко рту полные ложечки, и вскоре поскребла дно маленького стаканчика. Хадасса не сводила с нее глаз. И вдруг… да, Хадасса превратилась в дикую, завистливую и глубоко обиженную девчонку. Бунт словно вырвался из кровавой раны в сердце. Прицелившись пальцем в Гитл, она закричала:
— Я УХОЖУ В ДРУГУЮ ШКОЛУ! Я БОЛЬШЕ НИКОГДА НЕ ПРИДУ СЮДА И НЕ УВИЖУ ДЕВОЧЕК!
И Хадасса с посиневшим и покрасневшим лицом выбежала из зала, не поцеловав мезузу. Удивленные ученицы посмотрели на меня, затем, набрав еды в буфете, отошли и сели в том углу гимнастического зала, что был предназначен для старших девочек из начальных классов.
— Хадасса… Хадасса…
Она сидела на своем месте, уставившись в кожаные туфли, засунутые под парту. Я остановилась около парты Ити и долго наблюдала за Дасси, не зная, как ее утешить. Мне хотелось, чтобы она обняла меня, а я сказала бы ей: давай уйдем отсюда, надень свое голубое пальто, не снимай туфель, согласна, пошли, я понесу тебя, чтобы ты не промочила своих маленьких ножек, я отнесу тебя ко мне домой; в моем холодильнике у меня есть большая банка клубничного йогурта, если его встряхнуть, он становится розовым, мы сядем в кухне, залитой солнцем, я подам тебе большую чашку, и мы тихо поговорим, да, у меня есть книги о голубых человечках и Мартине, совсем новые, десятки книг для тебя; а после угощения мы сядем на мою кровать, а лучше приляжем, и ты положишь голову мне на грудь, а я буду читать тебе книги, одну за другой, с выражением. Дасси, почему ты так плачешь?
Рыдания усилились. Девочка вздрагивала, склонившись к поверхности парты, ее костлявые плечики передергивались, как камешки, скатывающиеся в реку. Недовольная гримаса, вздохи, круги вокруг заплаканных глаз и спутанные волосы.
Когда дверь закрылась, женщина села на козетку, уже подвергнутую полной кошерной чистке. Ее супруг мог вернуться завтра, все комнаты и вещи были безупречно стерилизованы. Она сделала покупки для пасхальной ночи, горькие травы, символизирующие горечь жизни евреев, пленников египтян, фруктовую пряную смесь, обозначающую глину, используемую рабами для изготовления кирпичей, и мацу, напоминающую, что потомки Авраама бежали из страны фараона, не успев дождаться, когда поднимется тесто для их хлеба. Она сидела некоторое время неподвижно, потом пошла подогреть чаю, поднялась наверх, чтобы взять ярко-розовое письмо, поднесла его к сердцу, спустилась, съежилась на диване, перечитала каждую фразу, еще и еще. Когда пробило восемь тридцать, Ян уже входил в сквер.
Он ждет женщину. Не знает, придет ли она, но еще долго ждет с надеждой, стоя между двумя тополями, которые пропадают из виду, а крыльев медного ангела уже не видно совсем. Набегает ветер, принося холод. Может быть, собирается дождь. Или последний снегопад. После закрытия лавки он присоединился к Алисе, подруге Рафаэллы, в «Эсперанце». Они выпили вина и съели чили. Его признания относительно Дворы поразили ее. Ошарашили. Она попыталась проследить родственные связи между своими ученицами и фамилией Заблоцки, но ей это не удалось. Алиса хотела узнать всё, детали каждой встречи,
Затем случилось то, на что он и не надеялся. Двора проверила, полностью ли закрывает ее голову парик, положила письмо в карман, достала из комода розовую губную помаду, ту, что позволена в праздничные дни, спустилась, вышла из дома на улицу Дюроше, побежала к Сен-Виатер-Эст, пересекла Парковую аллею, миновала маленький Мило, кошерную мясную лавку, кафе «Пейгл», блинную, Эспланаду, португальскую закусочную, запыхавшись, остановилась напротив Лавки, никого слева, никого справа, и палочкой губной помады написала на стекле, совсем внизу и маленькими буквами: «Я не могу прийти. Д.» Почувствовав облегчение и вместе с тем разволновавшись, она прошла по улице Ваверли в южную сторону и позволила себе свернуть в переулок Гролл, тот самый, где в феврале лил дождь. Ступая по асфальту своими маленькими кожаными ботиночками, она остановилась у каменной стены, закрыла лицо ладонями, вздрогнула, когда порыв ветра вдруг задел ее затылок, вдохнула, выдохнула, смяла письмо в глубине кармана.
Именно в этот момент, когда маленькая фигурка сползла к основанию каменной стены, с западной стороны подошел Ян. Он заметил ее первым. Это он подошел к ней.
— Двора… это я.
Ужаснувшись, что находится здесь, она подняла голову в фетровой шляпке, но не двинулась с места.
— Я не пришла, — сказала она.
— Знаю. Но сейчас ты здесь.
Ян приближается к ней. Хочет обнять, но медлит. Он совсем близко от ультрамариновой шляпки, прижавшейся к фасаду дома. Ночь сгущается, слышно жалобное мяуканье кошки. Женщина смотрит в конец переулка, ничего не видит. Кошачий плач усиливается, и Двора подходит ближе к мужчине. Между ними чуть меньше метра. Она смотрит на шнурок сумки из грубого шелка, молчит, не шевелясь.
— Двора, — говорит он и вдруг умолкает.
Мужчина тоже ищет глазами кошку. А женщина пользуется этим мгновением, чтобы взглянуть на него. Она ждет. Он снова заговаривает, признается, что мечтает о ней по ночам, скучает, что его тоска нелепа, но так оно и есть, он не знает почему. А потом она пытается сказать:
— Даже если… — подыскивает слова. — Даже если… — не знает, как продолжить. Извиняется: — I am sorry.
В этом отсутствии слов под ультрамариновой шляпкой Ян разгадал любовь. Ему хочется прижать свои пальцы к губам женщины. Но она опять пытается что-то объяснить слабеньким, как у ребенка, голосом:
— Я же сказала вам, что я хасидка, Ян.
Они умолкают. Глаза ее стали черными, и она решается:
— А ты кто?
Поляк не может ответить. Он не верит в Бога. Не верит ни во что, кроме того, что видит перед собой: ее, эту любовь, недопустимую, разрушительную. Кошка больше не мяукает.
И тогда что-то происходит на глазах у мужчины, действует теперь она, это она создает странное, необъяснимое мгновение, наполненное безумной любовью. Женщина опускает взгляд на свою куртку, сжимает письмо, достает его, поднимает вверх, подносит к губам, целует, закрыв глаза на время поцелуя, и долго стоит так, прижав губы к жесткой бумаге и слегка приподняв подбородок к мужественному поляку. Она целует слова, проводит по ним губами, медленно, слева направо, ярко-розовый цвет становится красным, рубиновым, бордовым. Мужчина вздыхает, наблюдая за ней. Она открывает глаза, открывает медленно, и отстраняет бумагу, ей хочется заплакать навзрыд. И она плачет. По крепкой плоти, перечеркнутой тенью ветки, льется поток соленых слез. Вновь раздается мяуканье. Это Газ Бар, старый полуслепой кот, ищет Лавку.