Хаидэ
Шрифт:
— Да, да мой божественный! Ты как Аполлон. А я твоя жрица будто бы. Да?
— Конечно! Поднимись к себе. Жди тихо, ни с кем не говори. Я приду к твоим покоям, когда пир закончится. Поправь платье. Вот так. Я стукну, и ты выйдешь.
— Правда?
— Конечно, золотоволосая! Мне пора.
Он оторвал от себя руки Мератос и попятился к выходу. Та с восторгом прижимая к груди кулаки, слушала тихие шаги. Вздохнув, позвала:
— А ты меня любишь?
— Конечно! — сладким голосом отозвался Техути, передернувшись, — иди и жди.
—
— Нет. Нет!
Он почти побежал по коридору, к новому всплеску испуганных воплей. И в бешенстве выругался, когда его руку схватила маленькая рука. Пихнул в спину Алкиною, выталкивая ее из арки во двор.
— Чего тебе, непослушная девчонка? Я занят!
— Ты обманул! Ты там был, а меня обманул! — девочка загородила ему дорогу, набычиваясь и мрачно глядя черными глазами, — ты мне говорил, что любишь!
Техути схватился за голову, топая ногой.
— Оставь меня в покое! Быстро спать!
— Ты говорил…
— Я лгал тебе. Ясно? Иди, забавляйся игрушками. А мне нужно решать взрослые дела.
— Ага. С пьяными девками дела, да? Лазить им в женское?
Техути оглянулся на двух рабов, что стояли поодаль, жадно слушая и ухмыляясь.
«Будь осторожен, используя свою силу с женщинами» прошелестел голос Онторо в растерянной голове, «иначе она обернется против тебя»…
— Алкиноя, послушай, — он взял девичью руку и сжал пальцы, наклонился к горячему уху.
— Я клялся, что никогда не лягу с твоей матерью. А эта девка, она просто девка. Обычная рабыня.
— Тогда клянись, что не ляжешь с рабынями.
— Хорошо. Я клянусь тебе, что не лягу. Не кричи. Над тобой будут смеяться рабы.
— Я их выпорю. Ты поклялся.
— Да. Иди спать. А то твоя мать выпорет меня.
Он быстро пошел к бассейну, откуда ему навстречу спешила Канария, метя плиты широким подолом. За спиной Техути негромко издеваясь, засмеялись рабы, и он оглянулся, надеясь запомнить их лица. Но хозяйка уже налетела на него темной тучей, сверкая молниями глаз.
— Я плачу тебе не за то, что ты разгуливаешь, где хочешь! Мне что, самой следить за праздником?
— Моя госпожа, прости. Алкиное приснился кошмар, я успокоил ее. Хотел отвести к дому.
— У Алкинои есть нянька и три рабыни! Немедленно иди к демону. Я хочу, чтоб он вошел в загородку. Сейчас!
— Там же эта, дикарка.
— Да! Вот пусть он тоже попрыгает вместе с ними. Задавит змею и убьет девку. Ночь на исходе, распорядитель, пора завершать зрелище.
Техути посмотрел на демона, дремлющего на краешке бассейна.
— Мне что, самой приказывать уроду? — возвысила голос Канария.
— Нет, моя госпожа, уже иду.
Восходя на свое место в середине верхнего ряда, Канария подбирала подол, кивала гостям, облизывая губы. Подала знак старшему рабу, тот закричал гортанно, понукая девушек с
На площадке встал демон, и Канария залюбовалась могучей фигурой, ногами, попирающими плиты, запятнанные кровью. Измученная девка бросилась к великану, протягивая руки, но длинное тулово, метнувшись, сложилось, охватывая щиколотки. Дикарка упала, волочась по плитам, длинные волосы вытянулись светлой полосой, подметая пол. Ахнув, гости привстали.
«Что же она не кричит?» Канария подалась вперед высокой грудью, раздувая ноздри. Пусть крикнет, запросит пощады.
Но женщина молчала, упираясь руками в толстые кольца, запрокидывала в темное небо лицо и выворачивала шею, стараясь увидеть великана, что приближался, не торопясь.
В тесном дворце змеиного черепа Белый Всадник, раскинув руки, упирался ими в костяные стенки, коленом нажимал на небольшой влажный мозг, направляя движение твари. И шептал прилипшему к груди прозрачному лепестку. Смотри, смотри, как сейчас запросит пощады та, что никогда не просила. И разбудит своего возлюбленного.
Онторо не отзывалась, там, на черном Острове она лежала неподвижно и под рукой жреца, что все сильнее стискивал на ее груди пальцы, ничего не шевелилось, будто она совсем перестала дышать.
В тихих покоях на втором этаже Теренций, поворочавшись на покрывалах, сел и спустил уставшие ноги, мысленно ругая Мератос. Чортова девка, видно, снова ест сласти, торопясь набить жадный живот. Он встал и подошел к окну, равнодушно глядя на шевеление внутри загородки. Потер грудь. Сердце пыталось что-то сказать, а может быть, просто болело. Он еще не так стар, чтобы умереть. И не так много выпил, чтоб убить свое сердце. Что же с ним происходит?
Теренций отступил в глубину комнаты. Встал, прикрывая глаза. Опустил руки.
Всю свою жизнь он думал и делал то, что подсказывал ум. Логика, выводы, наилучшие варианты, взвешенные и просчитанные. Это было так полезно, что позволяло ему вести любую жизнь. Распутную или жестокую, мирную, или полную суеты. Ум никогда не оставлял его. Его? А разве без говорения ума он есть? Без суеты слов — существует ли?
«Ты опять говоришь…»
Он стоял посреди многоцветных ковров и фресок, грузный большой мужчина, чья юность и молодость с каждым вдохом отдалялись, и кажется, уже не докричишься до них. Да и хотел ли он кричать, окликая того мальчика, что убегал из дома на высокие скалы — смотреть на важные корабли и мечтать о далеких странах?