Хаидэ

Блонди Елена

Песня оборвалась.

— Помоги мне, — простонала Маура, сгибаясь под тяжестью демона. А тот стонал, и единственный глаз уставился на далекую луну, показывая мертвое полукружие белка.

— Помоги. Он. Умирает…

Хаидэ, тряся головой, подползла ближе. Попыталась встать. И шатаясь, ухватила скользкие плечи, навалилась, спихивая его с Мауры.

— Не-навижу демонов, — прохрипела, выпрямляясь, — он умира-ет?

Маура вскочила, кидаясь к решетке.

Хаидэ, покачиваясь, стояла над потерявшим сознание Нубой.

Он тяжело бежал. И руки его промахивались. А то убил бы почти мгновенно. И она

хороша, растерялась, когда поняла — он враг ей. Отравленного — могла бы убить почти сразу, а не метаться, как заяц, положив уши на спину. Убить…

Она присела, и, слушая, как отчаянно кричит у решетки Маура, коснулась слабой рукой мокрого лба, провела по шраму через скулу.

— Бедный мой Иму. Теперь ты такой. И она любит.

— Скорее! Где лекарь, он умирает! — кричала Маура, и Даориций, высоко подобрав подол, мелькал острыми коленями в мягких шальварах, торопясь к хозяйке праздника.

Добежав, торопливо поклонился.

— Да будут боги всегда ласковы с тобой, высокая госпожа Канария. Вели знахарю осмотреть моего бойца. Кажется, он болен.

— Что ж он за боец, — отрывисто сказала Канария, спускаясь следом за стариком и делая незаметный жест двум своим рабам, что оставались позади ее места.

— Ты хотела свести его с дикими зверями, госпожа. Разве он плохо бился?

Даориций указал на клетку, в которой вповалку лежали трупы двух кошек. Канария сжала губы. Не могла же она сказать старому хитрецу, чего еще ждала от великана!

— Его жена. Она пришла забрать своего мужа, госпожа. С благодарностью за твои деньги.

Калитка распахнулась и Канария быстро вошла, подойдя, встала над горой черного тела, осматривая закатившийся глаз и раскинутые руки. Да, тут уже никакое любовное зелье не поможет. Подбежавший толстенький лекарь, курчавый и весь лоснящийся, как крепко обжаренная лепешка, так же быстро оглядел демона, пощупал лоб, отдергивая руку, нагнулся послушать дыхание. И поднимаясь, поцокал языком.

— Высокая госпожа, его женщина не ошиблась. К рассвету он умрет.

— У него почти нет ран! Что убило его? — глаза Канарии с сожалением остановились на задранной набедренной повязке.

— Похоже на колдовство, моя госпожа. Раны его не смертельны.

Канария тяжело посмотрела на лекаря, кивающего с ученым видом. Перевела взгляд на плачущую Мауру. И уставилась на сидящую рядом Хаидэ. Спутанные волосы прикрывали распухшую скулу и кровь в углу кривого рта. Хозяйка нахмурилась. Страх боролся в ней с ненавистью. Откуда взялась эта, с неловко намазанной на лицо белой пудрой? Она звала ее возлюбленного, и он весь заметался, услышав. Если заворожила она, лучше избавиться сразу. Но они посмели обмануть ее — высокую Канарию! Ну уж нет. А колдуны-мисты есть и у нее в доме, они оберегут от ворожбы.

— Благодарю тебя, купец, за славного воина, который развлек гостей. Забирай его. Надеюсь, ты не в обиде, мы уговаривались, что битвы могут закончиться смертью.

— Все по уговору, высокая Канария. Позволь мне взять повозку, чтоб увезти умирающего.

Но Канария уже шла к дому. Через плечо бросила:

— Что ж не подумал сам. Мои люди вынесут его за ворота, к пустырю. Повозку не дам.

«Пусть умирает» мстительно думала, шурша многослойным подолом по плитам, вспоминая стройную Мауру, и ее нежную, полную

страдания песню. Пусть та поплачет еще.

— Госпожа! Ты позволишь забрать раненую дикарку?

— Нет. Она останется и даст ответ.

Даориций беспомощно посмотрел вслед хозяйке и засуетился, командуя мужчинами, и те, вчетвером подняв тяжелые руки и ноги, пыхтя, поволокли Иму из перистиля.

Глава 46

В большом доме, что построил дед военачальника Перикла, было множество комнат, галерей и переходов. Толстым квадратом жилые покои опоясывали просторный перистиль, к задней стене была пристроена огромная кухня, по краям переходящая в кладовые, а между высокой внешней стеной и домом толпились аккуратные деревья: яблони, груши, хурма и инжир — роняли переспевшие плоды наземь, и вокруг них всегда суетились девушки, собирая фрукты в корзины, и унося на плоскую крышу кухни — разложить ровными рядками под жарким осенним солнцем. Маленькие алтари располагались в самых ухоженных местах сада и внутреннего дворика. А под домом, в лабиринтах узких сырых коридоров скрывались тайные комнаты, и о некоторых из них не знал даже хозяин дома.

Когда пятнадцать лет назад Канария вошла хозяйкой в большой дом, привезя с собой множество сундуков, прислугу и молчаливых рабов, она, еще стройная, легкая на ногу смуглая невеста с темно пылающими глазами, обошла весь дом, заглядывая в каждый уголок и показывая, где что теперь будет. А после спустилась вниз, по трем переходам старой каменной лестницы, следом за стражником, открывающим одну дубовую черную дверь за другой, и остановилась в подземелье, высеченном прямо в скале, с низкими потолками из природного камня. Факел в руке раба трещал, тени кидались из углов.

— Тут прятались женщины и дети в смутные времена, — сказал старый воин, кланяясь новой хозяйке.

— А что там? — она показала в темный угол, где чернел еще более темный прямоугольник.

— Там был подземный ход, вел в пещеры, что выходят за городской стеной. Чтоб враги не замуровали семью, если захватят город. Но боги не дали такого испытания. Сейчас там ничего нет, скала завалила проходы.

Канария взяла у раба факел и, нагибаясь, посветила в черную кишку, глядящую на нее дырами поворотов. Ничего не сказала. Но несколько лет, всегда в отсутствии мужа, пять-шесть молчаливых землекопов и каменщиков работали внизу, приводя в порядок большой центральный зал. А после, получив свои деньги, исчезали из города. Черный прямоугольник в углу подземелья все так же молчал, зарастая быстрой паутиной. И только Канария и трое колдунов-мистов знали о том, что каменщики расчистили еще несколько тайных покоев, на самых дальних концах подземного коридора, перед завалом.

Госпожа Канария не волновалась, вдруг муж узнает о том, что она поклоняется не только свету, но и темным богам. Сонм бессмертных велик, и оказывать уважение темным не считалось зазорным. Но говорить об этом — к чему? Перикл не спрашивал, а Канария не затевала разговоров. Мисты жили в чистых каморках при конюшне, приходили и уходили когда вздумается. Шептались с хозяйкой, принося ей вести из ночных храмов и тайных святилищ. И рабыни, озираясь, ночами пугали друг друга рассказами о том, что происходит там, глубоко под ногами.